Лазарь Шерешевский. Две зоны
Стихи 40х-80х годов
Лазарь Шерешевский известен читателям н основном как переводчик стихов поэтов ряда республик нишей страны от Прибалтики до Памира. Собственные его стихи многие годы оставались в тайниках памяти автора или в ящиках его письменного стола и лишь очень редко прорывались на страницы журналов или выпущенных им нескольких книг.
Большинство произведений Лазаря Шерешевского не вписывалось в жесткие рамки требований, господствовавших в наших издательствах долгие годы. Не могли вписаться в эти рамки стихи, созданные авто ром в сороковые и начале пятидесятых годов, когда совсем еще юный поэт пребывал в тюрьмах и лагерях,— все за те же вольнодумные строки, обнаруженные у него бдительными стражами. Не могли своевременно увидеть свет и стихи Лазаря Шерешевского, написанные в последующие десятилетия, потому что горький опыт диктовал поэту отнюдь не самые добрые слова о происходящем. Оказавшись на свободе и реабилитированный, он часто чувствовал себя переведенным из малой зоны в большую, где властвовали все те же правила. Так из накопившихся чуть ли не за всю жизнь стихов сложилась эта книга, разделы которой так и названы: «Малая зона» и «Большая зона». Но главное в стихах — не внешние обстоятельства а внутренний мир поэта, его духовные поиски и разочарования его блуждания и открытия. Не мог поэт не откликнуться и на общественную обстановку последней' десятилетия, она по-своему отражена в его маленьких юмористических поэмах, замыкающих книгу.
Встретил я восемнадцатилетие...
Что могу пожелать я себе?
Моя юность,— не надо жалеть ее,
Благодарна жестокой судьбе.
Эта доля,—едва полюбись она,—
Станет сладкой, как сказочный плод:
Книга жизни еще не дописана,
Но уже я попал в переплет.
1944 г
* * *
Да, с дороги сбился я большой
И пошел извилистою тропкой,
С детской искалеченной душой,
Чуткой, беззащитною и робкой.
Рухнул вниз в стремительном пике,
Как машина, потеряв пилота,
И стою сегодня в тупике,
Погружаясь в мутное болото.
Не понять им истины такой,—
Черт не страшен так, как намалеван.
Машет тонкопалою рукой
Мне кровавый призрак Гумилева.
Стукнет в капсюль спущенный боек,
И за все, что душу пропитало,
Я последний получу паек—
Девять грамм горячего металл».
1944 г.
Подвал контрразведки
***
Я, приговоренный к высшей мере
С конфискацией всех личных чувств.
Замурованный в предсмертной камере,
В двери неизвестности стучусь.
Обо мне не вспоминают дома.
Ибо я бездомен, как луна,
И тебе, любимая, неведомо,
Что за все заплачено сполна.
Рано или поздно буду выведен
Для свободы или смерти я...
Выход есть, но мне пока не виден он
В путаных распутьях бытия.
1944 г.
Подвал контрразведки
* * *
Одинокий вагон на запасных путях
Смотрит на проходящие мимо составы.
Стук их ног у него отдается в костях,
И скрипят, по движенью тоскуя, суставы.
Да, ему бы курьерская скорость под стать.
Но, в тупик заведенный судьбою упрямой.
Бесполезно он должен травой обрастать
И ржаветь среди всякого лома и хлама...
1944 г.
Бутырская тюрьма
* * *
Без особой вины, по веленью войны,
Из землянок, их хат, из квартирок
Мы одною статьей, как судьбой, сведены
В номерованной клетке Бутырок.
Истощенные тени зачеркнутых лет
Друг за другом проходят в сегодня
Были дни голодней, были дни холодны,
Только не было дней безысходней
Эти дни, одинаковые, как пайки,
Как просветы меж прутьев решетки,
Вспоминая иные, былые деньки,
Мы их перебираем, как четки.
От воротец к стене мы попарно бредем
От стены возвращаясь к воротцам,
А над прямоугольным тюремным двором
Опрокинулось небо колодцем.
Ожидаешь ли ты терпеливо суда
Иль мечтаешь, надеясь на чудо,—
Но с какой бы душой ни пришел ты сюда.
Ты другим уже выйдешь отсюда.
Узел дней этих жизни уродует нить,—
Но по прихоти случая злого
Ты научишься воздух и волю ценить,
Каждый шаг свой и каждое слово...
1944 г
Бутырская тюрьма
* * *
Я скажу тебе напрямик,
Все дела свои оценя:
Мать моя, прокляни тот миг,
Когда ты родила меня.
Так бездарно и так легко
Я растратил свой юный пыл,—
Видно, даром я молоко
Из груди твоей жадно пил.
Даром сына растила ты,—
Он бесплоден, как пустоцвет.
И как мыльный пузырь, пусты
Восемнадцать прожитых лет.
Буду жить я или умру,—
Это дело решает суд.
Пред лицом его, на миру,
Оправдания не спасут.
Что осталось мне,— цепи дней
Или пули—пчелы укус?
Только чувствую все сильней
Неиспробованного вкус.
Видно, выпало мне сломать
Все, что было мечтой твоей. .
Да, ошиблась ты, моя мать,
Не родив еще сыновей...
1944 г.
Бутырская тюрьма
* * *
Одновременно зритель и актер
В страшнейшей из трагикомедий,
Я так хитер, что все приметы стер
И путь разведав, двигаюсь к победе.
Затасканный, затисканный тоской
Я докажу души своей живучесть.
Нет, жертвы не дождетесь вы гакой.
Предрекшие мне жертвенную участь!
Пусть мое сердце кровью залито
Постигну им других сердца я.
И слава осенит меня за то
Что я и действую, и созерцаю.
1944 г.
Бутырская тюрьма
Я бы сурово себя покарал.
Неумолимого строже судьи:
Сам у себя я позорно украл
Самые лучшие годы свои.
Их,— золотых, полнозвучных монет.
Так устрашающе мало дано...
Звонкую силу их свел я на нет,
Выбросил сам кошелек за окно.
Невозместимей не сыщешь растрат,
Начатый круто оборван разгон!
Пусть на преступника меч изострят
Совести кодекс и чести закон!
1944 г.
Бутырская тюрьма
* * *
Ты хотел быть подобен Икару,
Не изведав, что значит житье,—
Так прими неизбежную кару
И не сетуй на тяжесть ее.
Что с того, что тебе открывался
Неиспытанный мир высоты?
Если ты от земли оторвался,—
Заслужил осуждение ты!
1944 г.
Бутырская тюрьма
* * *
Н«т, я не прошу прощения,
Но, чтоб сердце не выпрыгивало.
Приближайся, час прочтения
Предугаданного приговора.
Он заслушан, не заслуженный
Неувязанными фразами.
Жизнь, невзгодами завьюжена.
Не укладывалась в разуме.
Мне, как яблоку за яблоней,
По отцовским по стопам идти..
Но бесславней и расслабленней
Не найду примера в памяти.
Жить нам незачем и не к чему,
Пропасть промахов прикрыли нами.
И умрем, пожалуй, легче мы
Муравьями обескрыленными...
1944 г.
Бутырская тюрьма
* * *
От всех моих бесчисленных желаний
Осталось два: наесться и поспать.
Боль пережеванных переживаний
Не надо растревоживать опять.
Когда всех явств судьбы изведал вкус ты,
Легко сказать: жизнь кончена, уйди.
Страшней, когда и позади все пусто,
И ничего не видно впереди.
1944г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Когда б великий Ленин мог сейчас
Из гроба встать, как тень отца Гамлета,—
Нашелся ли бы хоть один средь нас,
Который бы сказал, увидев это:
«Неладно что-то в Датском государстве»?
Скажи, посмей,— спознаешься с тюрьмой:
Судьба уж приготовила удар свой,
И для тебя прописано лекарство
В обширных пунктах Пятьдесят восьмой!
1944 г. ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Ты растоптан, цветок нерасцветший,
Превращен в обессоченный жмых,
И столбы с фонарями, как свечи,
Оградили твой гроб от живых.
Должен быть ты пронырлив и юрок,
Чтобы жить в этом мире калек:
Кто за окорок, кто за окурок,—
Продал душу свою человек...
1944 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Христос прощал, прощал свои мученья—
Толпе и судьям, доскам и гвоздям...
Но я — не Божий сын: мне отомщенье—
И аз воздам!
Будь ты, меня терзающий, осклабясь,
Лоснясь словами, как лакейский фрак,
Благословен и проклят, Гомо Сапиенс,—
Мой лучший друг и злейший враг!
Пусть нет пределов для твоих дерзаний,
Пусть разум твой стихии покорил,—
Но ты, утратив облик обезъяний,
Душою — безобразнее горилл!
1944 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково
* * *
Знаю: выйдет поэт из меня,
Если выйду на волю отсюда.
Но и здесь, облик свой изменя,
Все равно тем же самым я буду.
Вдохновенье приходит ко мне,
Как несчастье: нежданно, незванно,
Встав с потребностями наравне,
Мстит настойчиво, как партизаны.
Мстит за то, что, тоску размолов,
От него я скрываюсь в толпе с ней...
Как из песни не выкинуть слов,
Так из сердца не выкинуть песни.
От себя самого не удрать,
И нутро не сменить, словно кожу.
Понапрасну усилий не трать,
Будь и впредь на других не похожий.
Так написано мне на роду,
Бесполезно искать облегченья.
И в одних лишь стихах я найду
От бесчисленных ран излеченье.
1944 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Давай помолчим! Столько сказано было,
А что недосказано,— ясно без слов.
Нас время забыло, и даром пробило
Двенадцать часов, тишину расколов.
Влача заточенье, запрем наши речи.
Из камер-сердец их не выволочь им...
Ни взгляда, ни вздоха друг другу при встрече,
Ни жеста, ни слова....
Давай помолчим!
1945 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Где в трепете таинственных сияний
Туманится багровая звезда,
Неведомые люди — марсиане
Проводят марсианские года.
У них свои привычки и законы,
И каждый гвоздь не по-земному вбит.
У них не наш — по-своему исконный,
Неповоротливо ленивый быт.
А я — смиренный сын своей Вселенной—
Изгнанником в пустыне мировой.
И мне она, как самый жалкий пленный,
Не может крыши дать над головой.
И я теряюсь в вихре, в блеске, в гаме,
О тесноте подоблачной моля...
Горящая хотя бы под ногами,
Но мне нужна земля, земля, земля!
1945 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
Я тоскую по женщине. Женщина снится мне,
Как прекрасна она, снится мне по ночам.
Я не знаю, какая, с какими ресницами,
Как волос ее волны текут по плечам.
Я тоскую по женщине. Днями горячими
Ее образ не встреченный — передо мной.
Дышит женщина жаром любви нерастраченной,
Ширью неба и соками плоти земной.
Я тоскую по женщине. Сколько ни плакал им,
Для меня ее люди найти не смогли.
Лишь намек ее облика — статуя с факелом,
Что взметнулась на грани воды и земли.
1945 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Без прощений, прощений и льгот
Разменял я свой первенец—год.
Мне четырежды вновь совершить
Этот круг, а потом только жить.
И за что прозябать-пропадать
Вам пришлось, молодые годки?
До свободы — рукою подать,
Только руки мои коротки...
ОТРЫВОК
За нестерпимо дерзкий слог
И смех, нередко едкий,
Меня в столицу приволок
Сотрудник контрразведки.
Сперва я брошен был в подвал.
Он выглядел прескверно,
И мне надежд не подавал,
Как надпись на «Инферно».
Мне все мерещился расстрел,
Он жуток был, без шуток.
Я года на три постарел
За эти трое суток.
Но внес, у предка взяв взаймы
Отваги богатырской,
Балладу Редингской тюрьмы
Я в быль тюрьмы Бутырской.
И, как таинственный «сезам»,
Душа раскрылась перед
Москвой, которая слезам
Ни капельки не верит.
Был суд,— и вот я в ОЛП
При маленьком заводе,
Где мой двойник исчез в толпе.
Шумящей на разводе.
А сам поэт, все помня По,
Музеи и соборы.
Витал в своих мечтаньях по
Ту сторону забора.
И так промчался первый год...
Его припомнив позже
Воскликнул Вертер бы: «Майн Готт!»,
Вздохнул бы Ленский: «Боже!»
И повторился страшный год
Таким же троекратно,—
И вот четвертый свой приход
Справляет аккуратно
Зеленоглазая весна,
Сосульки с крыш срывая,
Как свист срывает висуна
С гремящего трамвая...
Зародыш тут поэмы есть, Рожден пока отрывок... Но сколько может перенесть Мой
авторский загривок? Друг, мне желающий добра! Ты дал совет поэту Умолкнуть...
Вижу, что пора Последовать совету.
1945 — 1947 г.г. ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Я думал, что счастье — руно золотое:
Оно оказалось овчинкой простой.
А жизни игру презираю за то я,
Что в ней мне достался билетик пустой.
В погоне за счастьем я был аргонавтом,
Чтоб выиграть, силы, как свечи, я жег.
И свежесть надежд второпях доконав там,
Я воли гранит распылил в порошок.
Что ж? Высохнет капля, исчезнет песчинка...
Кого это может задеть и привлечь?
Не стоила выделки счастья овчинка,
И жизни игра не стоила свеч....
1945 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково
МАТЕРИ
Для тебя мои письма — вдвойне доплатные:
Плачем платишь ты за недомолвки мои.
Жизнь — поток, где по дну волочу свои дни
Где покорна ты воле могучей струи.
У тебя нет гнезда, у меня нет приюта,
Я живу безотлучно лишь в сердце твоем.
В нем хранишь первозданную душу мою ты,
И пока оно бьется,— незыблем мой дом.
И сквозь строй испытаний надеждой ведомый,
Я прошу: дотерпи, дотяни, доживи,
Чтоб и я не остался без мамы,— без дома,
Без уюта и ласки, тепла и любви.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
В моем ненаписанном томе
Случайною искрой мелькнет
Походная песенка Томми,
Как беглая запись в блокнот.
Пыль дорог пустынь и прерий
Ты в созвучия облек:
Путь далек до Типеррери,
Путь далек...
Осыпляются в небыль страницы,
Сухим листопадом шурша...
Не надо судьбы сторониться,—
И будет она хороша.
Все узнаешь в полной мере,
Для всего наступит срок.
А пока — до милой Мери
Путь далек.
Судьбина в дорожной истоме
Трясет, как возок без рессор...
Пою твою песенку, Томми—
Смельчак, весельчак и боксер:
Чтоб лететь, по-детски веря,
Как на лампу мотылек,
Путь далек до Типеррери,
Путь далек...
1946 г.
ОЛП № 1 МВД
Бескудниково
* * *
Спознался я с судьбою Жан-Вальжановой:
Не выйдя в люди, в бывших людях я.
Когда все кончится, смогу ли заново
Почувствовать дыханье бытия?
А миру,— опозоренных имен ему
Не нужно, увереньям вопреки.
Никто мне, желтым знаком заклейменному,
Ни хлеба не протянет, ни руки.
Я болыче не печалюсь и не сетую,
Что в безнадежности идущих дней
Ты будешь моей маленькой Козеттою,
Единственной надеждою моей...
1946 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково,
Ушел от жизни я. Ушла ты в недоступность.
От мира, от людей стихи мои ушли.
И спутницей ко мне приставлена преступность,
И мысли сжег я, как сжигают корабли.
Теперь мои стихи — не позванные гости
На пир трескучих фраз на ярмарке страстей.
По лучше жить мне в башне из слоновой кости,
Чем на горе из человеческих костей.
Когда ж всему конец? И сердцу, и глазам уж
Приелось наблюдать за суетой сует.
Я выйду из тюрьмы. Ты, верно, выйдешь замуж.
И книжка моих песен выйдет в свет.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково
* * *
Как он горек, и как он дорог,
Хлеб, замешанный на поту!
В жгучем горе сгоревших корок
Привкус чувствуется во рту.
Загорелые, как цыгане,
Еще теплых кусков тела
Охраняешь от посяганий
В тайниках своего угла.
Как без тропки и без дорожки
Груз неся среди гор крутых,
На ладонь просыпая крошки,
Ощущаешь всю тяжесть их.
И зубами усердно мелешь,—
Ты постиг мастерство жевать.
Знаешь ты: кто жует умелей,
Тем сподручнее выживать.
В жестких лапах судьбы игрушки.
Недовешенных благ рабы,
Зарабатываем горбушки,
Нарабатываем горбы.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
** * *
Самая длинная ночь в году,
Зимнее солнцестояние.
В эту ночь я к тебе приду,
Преодолев расстояние.
Если ты будешь еще ничьей,
Вспомни, тоской волнуема,
Ту из июньских куцых ночей
С клятвами и поцелуями.
Дню сокращаться больше невмочь,
Он изнемог от сжатия.
Будем с тобою пригубливать ночь
И, как бокал, осушать ее.
В час, когда станет бокал пустым,
Выпитый лаской жадною,—
Может, июньской ночи простим
Краткость ее досадную?
1С 1С г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково
* * *
Мне даже негде встретиться с тобой,
И нам уединиться невозможно.
Одна зима неслышною стопой
Ступает по-кошачьи осторожно.
Мы под мечом взметнувшимся живем,
Преследуемы, точно иноверцы.
Но место есть, где мы с тобой вдвоем,—
На самом дне невылитого сердца.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково
* * *
Ты растай снежинкой вечернею
У любви моей на щеке,
Стань экзотикою пещерною
В отдаленнейшем вдалеке.
С беззастенчивостью старинною,
Как добычею, овладей
Ты любовью почти звериною
Одикарившихся людей.
И пока не удастся выбрести
Из времен, где любить нельзя,
Словно кость, обглодав их, выброси,
Их до сердца не догрызя.
Я расстался с людской привычкою,
Засосало меня зверье.
Плюнул я, полюбив твое личико,
В человечье лицо свое.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниково
ВСЛЕД ЭТАПУ
Нине Веселитской
Дорожный снег лежит корой березовой.
Перед рассветом площадь, как пустырь.
С зарей тебя, боярыню Морозову,
Увозят в дальний монастырь.
Стрельцы гуськом шагают вслед за старшими,
А под санями колеи скулят,
Как будто под ногами патриаршими
Полы скрипучие палат.
Рогатка перед крайнею заставою,
Родной Москвы последняя верста...
Привстав, ты осеняешь златоглавую
Крестом крамольным в два перста.
А колокольцев буйство — словно вольницу
На мятежи скликающий набат...
Тебя пою я, гордую раскольницу,
Тебе шепчу я невпопад:
Ты, повторив руки своей движение,
На подвиги меня благослови:
Хочу принять души самосожжение,
Как очищение любви.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД, Бескудниковоэ
* * *
Семену Гехту
Я там иду, не мысля о ночлеге,
Ни разу тьму рассветом не сменя,
Где грустно- мудрым веяньем элегий
Был человек, утративший меня.
Меня утратив, не утрачен мною
Мой добрый друг, с которым в простоте
Хотел я жизнью тешиться земною,
Забыв о том, что оба — в пустоте.
Мы вечера чаевничали чинно,
Не споря ни с судьбой, ни о судьбе.
И завещая другу быть мужчиной,
Ты запретил мне плакать о тебе.
Но можно ли слезы запереть запретом?
Они текут как будто невзначай.
И вот опять в бидончике согретом
Идет вечерний вожделенный чай.
Ломаю быль, как глупую игрушку!
И у соседа одолжив ее,
Я для тебя на столик ставлю кружку.
Налив туда нехитрое питье.
Пускай чаинки, покружившись, тонут.
Пусть не пьянит ленивый пар питья,—
Я пью с тобой,— пускай твой чай не тронут,
Заваристую крепость бытия.
1946 г.
ОЛП № 1 МВД
Бескудниково
* * *
Жизни море — не тихая заводь,
Сердцу власти над ним не дано...
Если ты не хотел мелко плавать,—
То изволь опускаться на дно,
Где. со страху в нелепости веря,
Шелушатся во тьме чешуей
Человекоподобные звери
С мотыльково наивной душой...
1946 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Каждая ночь нам разлукой грозит,
Каждое утро гадает нам надвое...
Я уж по горло испытанным сыт,—
Вешних надежд преждевременной жатвою.
Друг мой любимый! Спасибо за то.
Что обещала, за то, что исполнили...
Память разборчива, как решето, -
Хоть бы меня ты, просеяв, запомнила..
Встряхивай крепче его, не робей!
Пыль улетучится, все облепившая.
После отсева среди отрубей
Будет и сердце мое отлюбившее.
1947 г.
ОЛП № 1 МВД,
Бескудниково
* * *
Кто соберет когда-нибудь стихи мои,
Где, как по строгим правилам науки,
По всем законам стихотворной химии
Соединились помыслы и звуки?
Найдется ль тот, кто, ими растревоженный,
Опутан будет слов тончайшей сетью,—
Иль, в заполярной почве заморожены,
Они, как мамонт, пролежат столетья?
И юноша, к экзамену готовящий
Работу о забвеньем запыленных,
Найдет их, как словесные чудовища
Времен, непоправимо отдаленных...
1948 г.
Эшелон Москва—Воркута
* * *
Воркута, Воркута, Воркута!
Ни ствола, ни пенька, ни куста.
Тундры тягостная немота.
Шестимесячная темнота.
Воркута, Воркута, Воркута!
Десен яростная краснота,
Зубы сами бегут изо рта,
Где Полярного круга черта
Отчеркнула тебя, Воркута!
1948 г.
Эшелон Москва—Печора
* * *
Застлало Заполярье снежной мутью,
Метет пурга, как новая метла,
Сдувая пешеходов с первопутья,
Как смахивают крошки со стола.
Здесь от мороза трескаются горы,
И птицы застывают на лету.
Оленю,— будь он даже самый скорый,—
С пургою совладать невмоготу.
А мы, пришельцы с Запада и Юга,
На Севере не покладаем рук.
Чертою заколдованного круга
Не может стать для нас Полярный круг.
Конвой сжимает ложа трехлинеек,
Доеден хлеб и допита вода,
И стеганые латы телогреек
Напяливают рыцари труда,
Поднявшись не с подушек и матрасов,
А с голых нар, где жерди егозят...
Такого не описывал Некрасов
В своих стихах почти сто лет назад.
Нас как бы нет,— и все же мы — повсюду:
И в насыпях, и в рельсах, и в мостах.
Возносится строительное чудо
На поглощенных тундрою костях.
Текут людей сосчитанных потоки.
Ворота запирают на засов...
О век Двадцатый, век ты мой жестокий!
Где милость к падшим? Где свободы зов?
1949 г.
Стройка № 501
* * *
Светлую нашу любовь мы скрываем но темным углам,
Губы с губами на миг сходятся тайно, как норы.
Горе неволи твоей мне с тобой не делить пополам,
Счастье свободы моей ты со мною раздел и шь не скоро.
Мечется наша любовь, словно псами затравленный зверь
Ходят за ней по пятам сплетни, угрозы и бредни.
Видно, друг друга нашли мы для тяжести новых потерь
Каждая встреча с тобой стать может встречей последней
1949 г. Салехард
* * *
Глубок и плавен мудрый Енисей
Над ним леса угрюмые нависли.
И — локтем к локтю чувствуя друзей,
Волна волне подсказывает мысли.
Чеканный ход его студеных струй
Нетороплив, как повесть старожила,
Где села Покукуй да Погорюй
Его волна легендой окружила.
Молчит мохнатобровая тайга,
Обрывы тускло блещут валунами,
И небо, упираясь в берега,
Полгода солнце носит над волнами.
А дальше — небо до весны во мрак,
А воды — в упаковку ледяную,
И промолчит бывалый сибиряк
О том, что было в пору здесь иную.
Лишь проволока с кольями да пни,
Как о свечах — оплывшие огарки.
Поведают про скованные дни
Дудинки и Норильска, и Игарки ..
1949 г.
Игарка
НЕТЕРПЕНИЕ
История всем по заслугам воздаст,—
Но некогда ждать нам. ее беспристрастья:
Пусть каждый из нас, как и во что горазд,
В суде над великими примет участье.
Мы судим великих не по мелочам,
Мы зря не пророчим и зря не порочим,
И знаем мы красную цену речам
О занавесах, о свободах и прочем.
Иные, порвавшие совесть в клочки,
Страшась понести от истории кару.
Заранее внукам втирают очки
Строчат оправдательные мемуары.
Другие, забыв о позорной судьбе
Низвергнутой наземь колонны Вандомской,
При жизни наставили статуй себе,
Не верят, видать, в благодарность потомства
Пусть правде нет ходу,— изгнали ее,
Закрыли от правды и окна, и двери,—
Я верю в народное правды чутье,
Я здравому смыслу по-прежнему верю.
Пойдет по народу гулять анекдот,—
Откроют сердца ему взоры и уши.
До внуков он, может быть, и не дойдет,
Но в нем отведут современники душу.
Украсят великих венком ли, венцом,
Кадят им усердно, умно и искусно,
Народ припечатает крепким словцом,-
И амба хвале и печатной, и устной
Пускай проклянут или превознесут
Их завтра историки, роясь в архиве,—
Наш гневом и смехом приправленный суд,
Сужденья потомков куда справедливей!
1955 г.
СИБИРЬ
Меня не гонит черный нетопырь
В еще не заклейменном произволе,—,
На этот раз отправлюсь я в Сибирь
По самой вольной, самой доброй воле.
В порядке паспорт и билет в цене,
И вьюга не лютует, волком воя,
И не стучат по крыше и спине
Кувалды вологодского конвоя.
Ты помнишь? О прощенье не моля,
Но справиться с обидою не в силах, «
Сибирь ведь тоже русская земля!» —
Писали мы на стенках пересылок.
Мы гибли и в дожди, и в холода
Над Обью, Колымою, Индигиркой,
И на могилах наших — не звезда,
А кол осиновый с фанерной биркой.
Я сталинские статуи бы вдрызг
Разбил,— и, лом в мартенах переплавя,
Из этого б металла обелиск
Воздвиг во славу нашего бесславья!
1959 г.
ПРЕЛОМЛЕНИЕ
Луч прямой,
Забыв про преломление,
Пробирался
Из среды в среду.
Сохранить старался.
Направление, —
Но изламывался на ходу.
Луч прямой
Рванулся опрометчиво
Неуклонно,— только вот напасть:
Становясь то лесенкой ступенчатой,
То напоминая вал коленчатый,
Сам с собой
Никак не мог совпасть.
Луч прямой
Сквозь все слои проник,
Пробежал доселе и отселе.
Устремленный к цели Напрямик,
Путь он кончил В стороне от цели.
1960 г.
ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ
Добро само не торжествует:
Когда,
со злом враждуя,
зло
Добро в союзники вербует,—
Считай, что миру повезло.
Добро не грянет в час урочный,
Ниспровергая произвол.
Добро—
оно продукт побочный
При столкновенье
разных зол.
ВЕРОЯТНОСТЬ
Сквозь горести и сквозь радости
Мне с каждым годом видней:
Теория вероятности—
Религия наших дней.
Какие крутые снадобья
Еще ожидают нас?
Нам бабка гадала не надвое—
На тысячу тысяч рая.
Кого вознесет и выпятит.
Кого унесет за борт.
Кому что на свете выпадет,—
Не знают ни Бог, ни черт.
Никем еше не раскопаны
Случайностей темных тьмы,
Учеными гороскопами
Не стоит смущать умы.
Ке верю я в непреложные
Веления бытия:
В нем в судьбы равновозможные
Судьба включена моя.
Да будет вовек незапятнана
Надежд беспричинных честь!
И даже невероятное
В моих вероятностях есть.
Расчеты — дело десятое:
Доверьтесь вихрям слепым—
И может случиться всякое
Со всяким, с каждым, с любым.
Без благости и парадности,—
К чему стародавний хлам?—
Не верой, а вероятностью
Мой нынешний крепок храм.
1964 г.
ПРОГНОЗЫ
Не записывайтесь в пророки,—
Ненадежное ремесло.
Все прорехи и все прорухи
Вам припомнят громко и зло.
Так случайно и так нечасто
Исполняется ваш прогноз:
Видно, дело у вас нечисто
И поставлено не всерьез.
Отмененное Провидение
Не замените вы всем гуртом,
Добывайте-ка пропитание
Лучше скромным земным трудом.
Что гадалки? С них взятки гладки,
Одиночкам -— их ворожба.
Вы ж гремите, напружив глотки,
Что ясна вам племен судьба.
Вам поверят, ринутся стадно,
Прозаложат жен и детей...
Страшно будет потом и стыдно
За несбыточность тех затей.
Смута будет потом и хаос,
Трубы судные вострубят,
Отрицатели, усмехаясь,
Прорицателей истребят...
Слыть провидцами не желайте,
Не считайте, что вам видней,
А прослыли,— не доживайте
До назначенных вами дней.
1966 г.
НА ПТИЧЬИХ ПРАВАХ
Проживаю на птичьих правах...
Мне права б настоящие птичьи,—
Быть лесною непуганной дичью,
Песни петь на звенящих ветвях.
! великие птичьи права,—
На свободу, на крылья, на песни,
Видеть землю с таких поднебесий,
Чтоб тайга- не тайга, а трава.
О безмерные птичьи права,—
В сини северной клинья косые,
Осиянное небо России,
Перелески, поля, острова...
Право вольно витать в вышине,—
Чтоб, прилет мой отметив в апреле,
Дни светлели и лица добрели,
Чтоб весну узнавали по мне.
Мне бы птичьих хоть капельку прав,
Я б распелся, бесстрашно крылатый.
До зари рассыпая рулады,
Струны трав до утра перебрав.
Я, права свои птичьи ценя,
Безоглядно б освоил высоты,—
Лишь бы строгим уставом охоты
Запрещалось стрелять бы в меня...
1972 г.
<несколько стихотворений пропущены из-за брака ксерокопирования>
ПРЕДЗИМЬЕ
Опять ноябрь, то влажный, то сухой
На всю природу смотрит исподлобья
И крутятся бесформенные хлопья,
Как рыбьи клочья в котелке с ухой.
Прилежно льдинки лужицы стеклят,
Но грязь еще не стала белой гладью.
На темное земное вдовье платье
Еще врачебный не надет халат.
Не притворяйся лекарем, зима!
Ты не целитель, не мудрец не знахарь
И зря твой снег похож на соль и сахар.
В нем вкуса нет В нем преснота сама.
Не смеет он подняться над нулем,
В своих попытках все тишком уладить.
Прикрыть припудрить, заровнять и сгладить
Коварно скрыв провал или разлом.
1980 г.
СУТЬ
И ухищрения искусства,
И чудодейства мастерства
Все реже будоражат чувства,
Все меньше дарят мне тепла.
В какой причудливой посуде
Ни подавалось бы вино,—
То утвержденью некой сути,
То искаженью некой сути,
То отрешенью всякой сути
Служить ей определено,
В делах властителей и судий
Так много можно почерпнуть,
Такую бездну разных сутей,
Что не поймешь, в чем сутей суть.
И ощутишь во мгле распутий,
Из всех посуд хлебнув питье,
Не сладость и не горечь сути, А лишь отсутствие ее.
Хоть понимаешь непреложно
Всем необманным существом,
Что жить без сути невозможно,—
А мы, однако же, живем...
1981 г.
* * *
Годы в дымных венцах огня,
Туч зловещих рваные профили,—
Не убили они меня,
Не убили,— но обескровили.
И назойливая возня
Потребительства тупорылого,—
Не убила она меня,
Не убила, — но обескрылела.
И любовь, что взнесла, дразня.
Над гнездовьями и раздольями,—
Не убила она меня,
Не убила,— но обездолила,
И судьба, что день ото дня
Шла рывками и круговертями,—
Не убила она меня.
Хоть ничем и не обессмертила.
1980 г.
ЗНОЙ
Душно, Знойно Дожди и ветра
Где то кем то за что-то задержаны.
Колпаком нас накрыла жаса.
Точно прокляты мы и отвес жены.
Разбирательство ль кто ведет,
Нависая над явью и сками,
Выжимая из нас, точно пот.
Покаянье в содеянном нами?
Или шабаш затеяла свой
Преисподней зловредная прорва,
Проникая сквозь почвенный слой
Едким дымом горящего торфа?
И удастся плодам ли взрасти,
Если, сокам поставив затворы,
Их движенью закрыло пути
Солнце — желтый сигнал светофора?
Чей тут замысел скрыт неземной,
Кто свел действо в извечной программе
К затянувшейся сцене земной
Под слепящими прожекторами?
Чья тут властная правит рука,
Кто, назначенный быть в режиссерах,
То поднимет жару к сорока,
То опустит морозы под сорок?
Не постигну, в ком видеть врага,
Но одно лишь заметить сумею:
Память зноя — она недолга; Память стужи — намного длиннее
1981 г
РЕПЛИКА
Хотят шестерки сделаться тузами,
В тузах остаться норовят тузы,
А мне бы жить без всяких притязаний
На званье муравья иль стрекозы
Хотят скорее выбежать на сцену,
Чтоб утвердить характер свой к дар -
А мне бы — жить, себе не знал цену
И Божий дар не обращать в товар.
Расчетливо владея словоблудьем,
О смысле жизни затевают речь,
Что надо приносить, мол пользу люди
И этим пользу для себя извлечь.
А мне — поменьше б горя да болезней.
Что знаешь — помни, что имеешь тря.
А кто важней, разумней и полезней,
Бот разберет, коль стоит разбирать...
1981 г,
ЧЕЛОБИТЬЕ
«Юью челом» - «Покорнейше прошу»
«Обращаюсь с просьбой» Тьфу, напасть
Сколько ни живу ., ни дышу,
Этих слов неотвратима власть.
Я просил и хлеба и угла,
Я просил и ласки и тепла,
И защиты от беды и зла,—
Все просил, что жизнь бы дать могла.
Возношу мольбы не божеству,
А сплетенью звеньев и систем,
Точно с их согласия живу,
С их соизволенья пью и ем.
Просьбу передашь,— и жди-пожди,
Что грядет: согласье иль отказ...
И завишу я во всем почти
От чинов, от справок и от касс.
Не бесправен я,— но все поправ,
Жизнью мне один назначен путь:
Руку за осуществленьем прав,
Как за подаянием, тянуть.
Если ж тьме болезней и невзгод
Плоть и дух удастся поразить,—
Ждать, покуда смерть сама придет—
Иль об этом тоже попросить?
1981 г.
ЛЕТОПИСИ
Про княжеские сказано походы,
Про чью-то гибель, чье-то торжество.
И мимоходом названы лишь годы,
В какие не случалось ничего:
Ни битв, ни смут, ни памятного пира,
Ни злых набегов конницы степной.
А просто: год от сотворенья мира
Такой-то. Все. И вслед за ним — иной.
В пустых годах — дожди, жара, прохлада.
Соха на пашне и зерно в горсти.
И нет ни мора, ни огня, ни глада,—
О чем же летописцу речь вести?
На свадьбах — песни, мед хмельной — на тризне
И явствует из древних повестей,
Что эти-то года и были жизнью,
А все другие — лишь мешали ей.
1981 г.
СЧЕТ
Я судьбы жестокие удары
Ощутил, едва лишь начал жить.
Как задаток, принял Божью кару,—
И, должно быть, обречен грешить.
Жалобами, стонами и плачем
Не коснусь небесных я верхов,—
Ибо мной был загодя оплачен
Счет моих проступков и грехов.
Ибо над развалинами детства,
На заре безвинных юных дней
Все судьба употребила средства,
Чтобы погубить меня верней.
О года падений, и крушений,
Скорби и отчаянья предел,—
В счет каких грядущих прегрешений,
В счет каких несовершенных дел?
1982 г.
ПОПЫТКИ
Внушали мне, что высших благ во имя
Обязан я, касаясь важных тем,
Подняться над страданьями своими,
Стать не собой, а неизвестно кём .
Пытался я, раз, может, сто иль двести
Так поступить, чтоб в круг войти иной,—
Но поднимался все ж не над, а вместе
Со всем, что было выстрадано мной
Меня увещевали: «Так негоже!»
Но я — не фрак: меня не перешьют
Я — не змея и не меняю кожи,
Не надеваю масок: не шут
1983 г.
НЕПРАВИЛЬНОСТЬ
Хоть нас из обихода вывести
Пора,— но, память чуть задень,
На всех на на« несправедливости
Лежит нетающая тень.
Дождаться славы и добра, видно,
Не суждено нам на роду:
Владыка нас теснил неправедный.
Неправый суд ввергал в беду
И эта хворь неоперабельна,
И нет врача, кто нас бы спас,
И все неправильно, неправильно,
Что с нами, возле нас и в нас
1984 г
ПРОВИНЦИАЛЫ
Из безвестных краев, из далеких провинций
Выходили вожди, мудрецы и провидцы
Наделял их какой-нибудь усол медвежий
орким глазом и чувств изостренностыо свежей
С недоверьем сперва их встречали столицы
Чтобы после пред ними неметь и стелиться
И земле приносили то горе то благо
Назаретский завет, корсиканская шпаги
Но в явленье любом смысл таится двоякий
Шли наверх и Распутины, и Растиньяки
О извечный обмен между высью и глубью
Потрясенье умов — и разгул честолюбью;
1984 г.
СЕРЕДИНА ЖИЗНИ
Середина жизни вся дотла
Выгорела, как в огне стропила .
Слишком быстро молодость прошла.
Слишком рано старость подступила.
Там — глаза раскрыты и уста,
Здесь — за все, что делал, вовдаянье
Что меж ними? Спешка, суета—
Или постиженье и деянье?
Жизни неизбежное звено
Это время, этот возраст зрелый...
Сожжено все это, сожжено...
Но горело и кого-то грело...
1984 г.
ЗЛОПАМЯТСТВО
Представив Грозного крутые годы,
Как цепь кровавых топей и низин,—
«История злопамятней народа!» —
Воскликнул с горьким вздохом Карамзин
Беспамятность не грех переупрямить.
Не обелять былинами царей
Имей народ такую ж злую палить, —
Он стал куда бы зорче и мудрей
Мы ж, к современному немилосердны
К былому все терпимей становясь,
Не помнить зла стараемся усердно,—
Но зло — оно не забывает нас.
Безгласны жертвы, смертны очевидцы,
И кажется, что век не так был плох...
А зло не дремлет, чтобы вновь явиться
Из прошлых или будущих эпох.
1984 г.
ОПАСЕНИЕ
В чью полночь вылетит сова Минервы.
Чтоб рассудить,— кто был труслив, кто смел?
Нет, никого не задевал я первый,
А только отбивался, как умел.
Уж слишком было тягостно давленье
И чересчур безжалостны тиски.
Пришлось мне, как бойцу Сопротивленья,
Пожизненно уйти в мои маки.
Себе твердил я: многого не требуй! —
Свой скромный дар невысоко ценя.
Но не было ж ни воздуха, ни хлеба.
А крова нет поныне у меня.
Как долго ждал у моря я погоды,
Как много дум успел похоронить,
Одной единой добиваясь льготы—
Достоинства бы лишь не уронить.
А вдруг всего желанного достигну?
Вдруг распрямлюсь, не попран, не гоним?
Боюсь, тогда я сникну и затихну:
Я разучился чем-то жить иным...
СПИРАЛЬ
Оплетает опору вьюнок,
Развивается он по спирали,
Чтобы свет его листья вбирали,
Чтоб виток был цветист, как венок.
По спирали,— я слышал не раз,—
И истории движется тоже,
Порождая, сплетая, итожа
Судьбы стран, и народов, и рас.
Ах, вьюнок! Он расцвел и отцвел,
Ухитряясь расти и бороться...
Вкруг чего же история вьется?
Где та ось? Та опора? Тот ствол?
1984 г.
НЕ ПРОРОК
Даль почти я не различал,
Что поближе лежит, потрогав.
Видно, я не поэт начал,
А, скорее, поэт итогов.
Предвкушения новизны
Не дано мне постичь секрета:
Лето было — итог весны,
Осень стала итогом лета.
Не пронизывал мыслью тьму,
На приметы не опирался,
И предсказывать никому
Никогда ничего не брался.
С божествами наедине
Не выпытывал волю рока,
И в удел не достались мне
Взор провидца и речь пророка.
Вместе с ними потолковать
Был не прочь о грядущей эре,—
Но за них себя выдавать
Не пытался ни в коей мере.
1984 г.
В ДНИ ЧЕРНОБЫЛЯ
Себя к такой опасности готовь,
Где гибель подкрадется незаметно,
Где кровь не льется,— умирает кровь,
Становится бессильной и бесцветной.
Теряет краски алые она,
Как флаг на солнцепеке, выгорая...
Душе такая чудится война,
Что не сулит ни ада ей, ни рая.
Такое может разразиться в ней
Над мертвыми, равно как над живыми,
Что будет ада всякого страшней
И рая всякого непредставимей.
Глаз не зажмурить, не заткнуть ушей.
Когда пророчит эту вероятность
Ученое собрание мужей,
Зловещее, как древний остров Патмос...
1986 г.
СЮРПРИЗЫ
Вот уже которые снега
Сыплют сверху, налипают снизу...
Жизнь хоть коротка, но и долга,
И неистощима на сюрпризы.
Снова вести свежие сквозят,
Размывая опыта кордоны,
И сулят, как тридцать лет назад,
Теплоту надежды возрожденной...
Был тогда я молод, нынче — сед,
И трудней доступен обольщенью...
Где набрать еще мне тридцать лет
До очередного облегченья?
1986 г.
О МЕЩАНАХ
Я бушевал и возмущался:
Был слишком тесен, пресен, тих
Дом незатейливый мещанский
Моих родителей простых.
Жила безбурно и привычно
Меня вскормившая семья,
Где с бабушкой аполитичной
Непримиримо спорил я.
Пел горном пионерской зорьки
Рассвет мой. маршем шел стальным,
Когда клеймил мещанство Горький
И Маяковский вслед за ним.
Я жаждал вихря огневого...
Но тут без поводов и вин
Стал жертвою Тридцать седьмого
Отец мой — скромный мещанин.
В те дни в проклятьях, гимнах, травлях
Твердили каждому всерьез,
Что всем пример — Морозов Павлик,
Который на отца донес.
Мещанство ж сделалось упрямей
Тех непреложных образцов,—
Не порывало с матерями,
Не отрекалось от отцов.
И мне еще внушить успели
Мещанские отец и мать,
Что "даже ради высшей цели
Нельзя ни лгать, ни предавать.
Во власти громовых вещаний
Бывал не раз я на краю,—
Но все же родители-мещане
Спасли устойчивость мою.
Бараком, камерой, окопом
Испытан, замерзал и мок,
Но отреченьем иль поклепом
Я душу осквернить не мог.
Куда бы ни прошлось смещаться
В тисках житейской колеи,—
Был густ во мне заквас мещанский
Добропорядочной семьи.
1987 г.
УЧАСТЬ
Истока два слились, мой дух взлелеяв,
Теснее пары близнецов сиамской.
Потомок богоизбранных евреев.
Питомец я России мессианской.
Я сросся с ней, пройдя веков утруску,
Усыновленный ей не как подкидыш.
Я говорю и думаю по-русски,
Не презирая ни иврит, ни идиш.
Найдешь ли в море, чьи сошлись в нем реки,
А в лаве — чьи перемешались руды?
Испанию поймешь ли без Эль-Греко,
Почувствуешь ли Чили без Неруды?
Ты той земли частица, где запасся
Всем, что вовек светло и первозданно.
Как Францию представить без Пикассо,
Америку понять без Сарояна?
Корпя над ворохами переводов,
Сумей подняться выше словоблудий:
Нет в мире богоизбранных народов,
Есть в мире богоизбранные люди.
ЖАЛОСТЬ
Дым есть без огня, и есть огонь без дыма,
Если глянуть беспристрастными глазами...
Не судите, да не будете судимы?
Нет,— судите и подсудны будьте сами!
Даже то, что установлено, как веха,
Подвергать сомненью, право, не мешает.
Если жалость унижает человека,—
То безжалостность, должно быть, возвышает?
Сколько их, что ухитрялись возвышаться,
Ибо жалость не испытывали к ближним!
Что друзья им, что родня и домочадцы:
Если нужно,— из любого соки выжмем!
Сколько их, кормивших чечевичным супом
Легковерное людское поголовье,
Их, умевших твердо шествовать по трупам
И смывать свои грехи чужою кровью.
Облаченные в мундиры и шинели,
Сердце скрыв под бронированною толщей,—
Люди, если бы друг друга вы жалели,
Каждый жил бы на земле намного дольше.
Разгребите груды истин обветшалых
И покиньте одряхлевшие насесты,—
И увидите, что духом нищ и жалок
Только тот, в чьем сердце жалости нет места.
1987 г.
УПРЯМСТВО
Пускай вокруг пустыня нежилая,
Пусть от усталости в глазах ря' ит...
Свой крест несу,— однако не желаю,
Чтоб я к нему был намертво прибит.
Пусть запрягают,— оборву постромки,
Пусть направляют,— нам не по пути.
Крест положу и отойду в сторону—
Мир посмотреть и дух перевести.
Иные мне раскроются масштабы,
Понятья переменятся мои...
А крест несущий — видит лишь ухабы
К Голгофе устремленной колеи.
Нет, крест не положу, а просто сброшу!
В покорности — истоки многих зол!
Недаром сам оценивает ношу
Свои пределы знающий осел.
И густо у него иль пусто в брюхе,—
Он взвесит груз на вьюках и в седле.
Упрямый, грустноглазый, длинноухий,—
Мудрейшая из тварей на земле!
Не слушая угроз и назиданий,
Осел не даст свою судьбу на слом.
И хорошо, что хоть осыпь звездами
Его,— осел останется ослом!
1987 г.
КАК С ГУСЯ ВОДА
Отгремели, отпели года...
Все с меня — точно с гуся вода.
Отряхнусь, приосанюсь, пройдусь:
Гусь хорош! Ай да гусь! Что за гусь!
Сыт еще, и обут, и одет,
Не пошел на гусиный паштет.
И скрипя не гусиным пером,
Ищет грань между злом и добром.
Жжет ли зной, голосит ли пурга,—
Все талдычит свое га-га-га.
Хоть и стать уже не молодаа,—
Все с меня, точно с гуся да.
Все с меня — под волной, на волне,—
Но ведь что-нибудь есть и во мне.
Та вода то свежа, то тепла,
Не сквозь перья — сквозь сердце текла.
Беды, войны, страданья, труды...
Красен цвет был у этой воды.
Где друзья, где надежды, где дом?
Гусь ощипан, вода стала льдом.
Серым гусь был, а нынче он бел,—
Под корой ледяной поседел.
Но твердит мне молва, как всегда:
Все с тебя, точно с гуся вода...
1987 г.
НЕДОБОР
Не пускал себя всего я на распыл,
Чаще средние мне выпадали полосы.
До экватора я малость не доплыл,
И немного не добрался я до полюса.
И под пристальным прицелом дымных дул
Не снесла меня война своей косилкою,
И до казни я слегка не дотянул,—
Ограничился тюрьмою лишь до ссылкою.
Недолет за недолетом вдругорядь
Не сулил закончить дело попаданием,
За столами не пришлось перебирать,
А свыкаться довелось с недоеданием.
Не сумел скопить солидный капитал,
Но и в бедности не доходил до ручки я,
И детей своих я недовоспитал,
Да и сам остался в чем-то недоучкою.
Хоть и тщился перепрыгнуть свой предел
И тщеславие толкало: ну-ка высунься! —
До поэзии в напевах не взлетел,
И в писаниях до прозы не возвысился.
Ввысь не взреял — и не рухнул я на дно,—
Отнеслась ли жизнь к судьбе моей по-доброму?
Думал: много было перенесено.
Оказалось: всюду было лишь недобрано.
1987 г.
ОЙ, ВЬЮГА...
Посвящается Александру Блоку
Вьюжный ветер, скакуна резвей,
Взмылен мутной снежной круговертью...
Столько сгинуло моих друзей,
Что и мне не хочется бессмертья.э
Столько лет уже в седом дыму
Эти залпы ярости метельной
Бьют по поколенью моему,—
И прицельно бьют, и бесприцельно...
Может быть, метелица пьяна?
Что-то я умом не пораскину,—
Вдоль по улице метет она,
Вкось ли, поперек ли, в лоб иль в спину?
Я в кружениях метельных рос,
Пробирался снеговою топью,
Ибо белым венчиком из роз
Мне холодные казались хлопья.
И не раз мне было суждено
Честно заниматься черным делом,
Потому что предо мной оно
Представало в облаченье белом.
Но придя к такому рубежу,
Где все тайное предстанет въяве,—
Я, завидев белое, твержу:
Боже, от лукавого избави!..
ДЕВА-ОБИДА
Встала Дева-Обида, всплескала крылами. «Слово о полку Игореве»
Не из древней явившись Тавриды,
Не имея на странствия виды
И не взреяв затмить окоем,—
Плещет крыльями Дева-Обида,
Плещет крыльями в сердце моем.
Не опутана тонкою сеткой,
Не зашиблена рухнувшей веткой,
Не подманута свистом она,
И не ловчими загнана в клетку,—
В недрах клетки грудной рождена.
Чтоб душа стала чище криницы,
Я б в душе не позволил гнездиться
Тайным выводкам горьких обид,—
Да страшусь: волю дай этой птице,—
Будешь сам обвинен и убит.
Ты, кто мечен ущербной планидой,
Боль ни стоном, ни криком не выдай,
Но не ведай покоя, пока
Плещет крыльями Дева-Обида,
Плещет крыльями через века.
МЕМОРИАЛ
Жизнь как будто заново пошла,
Сорвалась с накатанной орбиты...
Вспоминаю давние дела,
Воскрешаю старые обиды.
Воскрешаю? Нет, конечно, нет!
Ни на миг они не умирали.
Их золой последовавших лет
До конца присыпало едва ли.
С миром их накал не опочил,—
Даже и на празднествах веселых
Душу все какой-то червь точил,
Все терзал зазубренный осколок.
Словно бы в незримую графу
Горькие вносились откровенья,
И скелет, таившийся в шкафу,
Все не мог дождаться погребенья...
НЕДОУМЕНИЕ
Какая-то не зимняя зима,—
Слепая помесь слякоти и стужи.
То ль выжила природа из ума,
То ль с ней случилось кое-что похуже.
То ль древнее утратила чутье
Под натиском каналов и каналий,
То ль так напокоряли мы ее,
Что чуть ли дочиста не доканали...
Так мир в широтах наших засорен,
Так сбита с толку бедная природа,
Что нет у света четырех сторон,
И нету четырех времен у года...
ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО ОТ АРАКЧЕЕВА И ДО НЕДАВНЕГО ВРЕМЕНИ
Продолжение—подражание А. К. Толстому
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
«История Государства Российского от Гостомысла и до Тимашева», написанная
Алексеем Константиновичем Толстым в конце 60-х годов минувшего века, давно
приобрела известность. Как помнят все ее читавшие, автор прерывает свое
повествование на временах Александра Первого и от царей переходит к министрам,
оговорившись:
Ходить бывает склизко
По камешкам иным,
И мы о том, что близко,
Уж лучше промолчим.
Однажды, в конце 1981 года нашел на меня веселый стих, и я решил продолжить балладу А. К. Толстого, доведя её сюжет до 80-х годов нашего века. Вот что получилось:
Возник тут Аракчеев,
Свирепый генерал,
Что резвых книгочеев
В казармы запирал.
Но, пылки и речисты,
За правду встав горой,
Решили декабристы
Сменить в России строй.
Мол, все пришло в упадрк.
Пора кончать с царем.
Мол, без царя порядок
Мы лучший заведем...
Ждала их участь злая—
Остроги да петля
И вот уж Николаю
Подвластна вся земля.
Владыка сей усатый
Завел порядок свой.
Где в будке полосатой Т
орчал городовой.
Дав дням его оценку,
История скорбит,
Что сослан был Шевченко,
И Пушкин был убит.
Царь на парады топал,
Учил носки равнять,
Однако Севастополь
Не смог он отстоять
И тут пошло такое,
Так стали все бранить,
Что право крепостное
Пришлося отменить.
Царь Александр умильно
Вещал: «Беду забудь!
Земля у нас обильна,
Открыт к порядку путь».
Звенели колокольцы:
Взошла реформ заря!
Но тут народовольцы
Прихлопнули царя.
При Александре Третьем
Менялись стиль и вкус,
При нем все чаще встретим
Понятье «а ля рюсс»
Модерн царю наскучил,
Он выглядел, как встарь:
Не то как царский кучер,
Не то как государь.
И вновь путем негладким
Вел Русь упрямый нрав,
В погоне за порядком,
Обилье растеряв.
Пошли дымить заводы
И мчаться поезда,
А рядом — недороды,
Голодные года. З
ато шумела пресса:
«Блеснул надежды луч!
Лишь на путях прогресса
Лежит к порядку ключ!»
Дров наломал тут сдуру
Царь Николай Второй,
Паденье Порт-Артура
Шатнуло старый строй.
Посулы царских хартий
Эффекта не дадут,
Поскольку много партий
На сцену вышло тут.
Прожектами богаты,
Речей невпроворот,
И все-то демократы,
И все-то за народ.
Сломать гнилой порядок
Клялися в пух и прах
Стрелки на баррикадах
И лекторы в кружках.
А вскоре мировая
Нагрянула война,
И кровью истекая,
Измаялась страна.
Царя спихнули с трона
В метельном феврале,
Порядок обновленный
Хотели дать земле.
Парламент учредили,
Дабы порядок дал,—
Но их предупредили,
Что караул устал.
И их как ветром сдуло,
Спешат мандаты сдать:
Нельзя ж без караула
В России заседать
Октябрь явился в силе
Прельстительных идей:
Царей в расход пустили,
Поставили вождей—
Как Магомет из Мекки,
Вещать: «Вся власть — труду
Се бысть в двадцатом веке,
В семнадцатом году.
Но вспыхивали страсти,—
И тратилось тогда
Все больше сил — для власти,
Все меньше — для труда.
И пулеметной дробью
Гремя во всех краях,
Пошли междуусобья,
Почти как при князьях.
Не гладили по шерстке,
Горел и дом, и хлеб.
Была и продразверстка,
Был и двуликий нэп.
Ильич был враг монархий,
Но он везде любил
Вставлять частицу «архи»—
И так и поступил.
Чтоб не было загадок,
Да чтоб вразброд не впасть,
Он ввел архипорядок
И создал архивласть.
Зато был настоящий,
Хрестоматийный вождь:
Непьющий, некурящий,
Да и бездетный тож.
В размахе был глобален
И прост весьма в быту...
Его ж преемник Сталин
Являл модель не ту.
Натурою лихою
Он к власти был влеком,
Любил вино сухое
И трубку с табаком.
Безжалостно он резал
Рабочих и крестьян,
Совсем как римский Цезарь
Или ордынский хан.
Чтоб счастью год от года
Народному расти,
Успел он треть народа
Под корень извести.
Утихли споры, бури,
Все поняли вполне,
Что лишь при диктатуре
Порядку быть в стране.
И стали тут порядки
Настолько хороши,
Что оставалось в пятке
Лишь место для души.
Пошли тут стройки, планы,
Мужик в колхоз валом
Попер под постоянный
Великий перелом.
Расцвет был небывалый
И града и села,
Рекорды и каналы,
И Сталину хвала.
Все знал он постулаты,
Законы все открыл...
Но Гитлер бесноватый
Его перехитрил.
От самого начала,
Терпя порядка для,
Такой беды не знала
Российская земля.
И срок безмерно долгий
Пожар войны не гас,
Враги дошли до Волги,
Проникли на Кавказ.
Была смертельной схватка,
Но встал народ стеной
От вражьего порядка
Спасать порядок свой.
И Гитлер сам не выжил,
И рейх его пропал,
Он в Рюрики не вышел,
В Батыи не попал.
Победу на парадах
Венчала наша рать,
И стала свой порядок
Соседям предлагать.
Но чтоб в манере прежней
Продолжить нашу речь,
Политикою внешней
Придется пренебречь.
Врага мы били дружно
И были все в чести,
Но с кем-то стало нужно
Нам вновь борьбу вести.
Нас сталинская школа
Учила с малых лет
Разоблачать крамолу
И там, где ее нет.
Врагов увидеть скрытых
И мятежей очаг
Сперва в космополитах,
А после во врачах.
Нам вождь внушал в докладах
И тезисах речей,
Что зиждется порядок
На рвенье стукачей.
Старались супостаты
Отечеству во вред,—
Как древле брат на брата
В орду возил извет.
Вождь вел рукою твердой
Нас к сказочной поре...
Но как Иван Четвертый,
Он в марте вдруг помре.
Хрущев тут без оглядки
Раскрыл его обман:
Мол, не было порядка,
И Сталин был тиран.
Развеян дым иллюзий,
И сказано стране:
Порядок — в кукурузе,
Обилье — в целине.
Вернув из дальней ссылки
Всех тех, кто уцелел,
Хрущев пустился пылко
Менять теченье дел.
Он путал с добрым злое
В понятии своем,
Бывал широк душою,
Да не высок умом.
о хаял дух буржуйский,
То в сделки с ним входил...
И — как Василий Шуйский—
В отставку угодил.
Прилюдно был унижен,
Постов лишился, но
В монахи не пострижен
Затем, что лыс давно.
Тут Брежнев стал охотно
Крепить гранит основ,
Как кавалер почетный
Всех в мире орденов
Идея не погасла,
Опять настал расцвет...
Вот только что-то масла
Давно в продаже нет.
Трудящиеся массы
Ворчат исподтишка,
Что, мол, не стало мяса,
Не видно молока...
И вождь наш весь в наградах
Герой в бою, в труде,
И с виду есть порядок,—
Но вот обилье где?
Итог подводим краткий
Векам земли своей:
Чем круче в ней порядки,
Тем меньше благ на ней.
Какой тут ставить станем
Зависимости знак
Меж благосостояньем
И состояньем благ?!
И пусть бы ополчился
На это ортодокс,—.
Такой уж получился
Печальный парадокс.
Потщусь рукой своею
Времен наладить связь,
Толстому Алексею
В соперники не рвясь.
Я скромен, тих, безымен,
Боюсь не то сболтнуть,
Не Нестор и не Пимен.
Не Карамзин отнюдь.
Да зрит Толстой, усладу
Вкушая в небесах,
Как я его балладу
Немножко дописах.
Но суть моей дописки
Уж выражена им:
Ходить бывает склизко
По камешкам иным!
1981 год
КТО ВИНОВАТ?
Гостомысл твердо править не мог,
И варягов призвал поскорее:
Было старцу еще невдомек,
Что во всем виноваты евреи.
Печенеги губили князей,
Ядовитые жалили змеи,
И не ведала Русь, ей-же-ей.
Что во всем виноваты евреи.
Игорь данью древлян обложил.
Достояния их не жалея,
И позорную смерть заслужил.
Но во всем виноваты евреи.
Князь Владимир жрецов разных
Долго слушал,— и верой своею
Выбрал не обрезанье, а крест,—-
Но во всем виноваты евреи.
Под Батыевым стягом Орда
Налетела, страшней суховея,
Хлеб топтала и жгла города,
Но во всем виноваты евреи.
Препираясь, кто мал, кто велик.
Кто сильнее из них, кто хитрее,
Знай, тягались князья за ярлык,
Но во всем виноваты евреи.
Грозный головы клал под топор
И веревками стягивал шеи,
На расправу был падок и скор,
Но во всем виноваты евреи.
Сговорились поляк, хан и швед
Русь разыгрывать, как в лотерее.
Мненье есть, что в годину тех бед
Подались в самозванцы евреи.
В смутном времени всякая шваль
Урывала кусок пожирнее,
Знали Минин с Пожарским едва ль,
Что во всем виноваты евреи.
Украину присоединив,
Обрела при царе Алексее
Русь обилие пастбищ и нив
И местечек, где жили евреи.
Чтоб мужик стал послушен и гол.
Царь, себя усладив роменеей,
Кабаки с крепким зельем завел,—
Но во веем виноваты евреи
Петр Великий бояр обкорнал,
Записавшись на час в брадобреи,
Ввел питейный церемониал,—
Но во всем виноваты евреи.
А при женских веселых дворах
Фаворитами стали лакеи,
И страной помыкал вертопрах,—
Но во всем виноваты евреи.
Хмуро глядя на Западный край,
Где местечки теснились, робея,
Кантонистов велел Николай
Брать оттуда. Виновны евреи!
Гнул бесправных рабов крепостник,
И при нем, интерес свой имея,
И ловкач из евреев возник...
Все они кровопийцы, евреи!
Был порядок вещей изменен.
Всюду в силу вошли богатеи
Разных наций и всяких племен,—
Но во всем виноваты евреи.
Витте, чтоб из пристрастья к вину
Куш для трона урвать покрупнее,
Сделал виноторговцем казну,
Но во всем виноваты евреи.
Ну, а дальше кистень или штык
Все вопросы поставил острее:
Лях — мятежник, студент — бунтовщик,
И во всем виноваты евреи!
Революция алым лучом
Утверждала иные идеи,
И на время забыли о том,
Что во всем виноваты евреи.
Синагогу, собор и мечеть
Разоряли, от власти дурея.
Впопыхах не сумев рассмотреть.
Что во всем виноваты евреи.
На растопку пошли образа,
А оклады — торгсина трофеи.
Но война нам открыла глаза: -
Гитлер знал, что такое евреи.
Сталин этот усвоил урок,
И пока шли сраженья в Корее,
Хоть не гласно, но властно изрек,
Что во всем виноваты евреи.
Гадил «Джойнт», сети плел Тель-Авив,
А небдительные ротозеи
Их прошляпили, не уловив,
Что во всем виноваты евреи.
Нацепив медицинский халат,
На вождей посягнули злодеи,
Но всевидящ был сталинский взгляд,—
И в тюрьму угодили евреи.
Бац! Отправил в могилу инсульт
Всех времен и племен корифея,
Уцелели врачи, проклят культ,—
Но, как прежде, виновны евреи.
Телефонная тайная речь
Откровенных гонений вернее,
Надо кадры всемерно беречь,
Чтобы в них не проникли евреи.
Призываем бороться за мир
Мы в газетах и на Ассамблее,
А зловредная Голда Меир
Все воюет... Ну, что за евреи!
Кто туда хочет ехать,— черт с ним!
Потеряв их, не станем беднее.
А где нужно, тишком объясним,
Как и в чем виноваты евреи.
Нет продуктов в отделе мясном,
Еле-еле скрипит бакалея,
Нищ молочный и пуст гастроном,
И во всем виноваты евреи.
Бормотухой народ упоен,
От тоски безысходной хирея.
Кто вредит? Сионист и масон.
И во всем виноваты евреи.
И тревожная мысль, как набат,
Спать не даст мне, в сознанш зрея:
Кто же будет во всем винова \ Если завтра исчезнут евреи?
1988 г.
Стихи 40—80-х годов Книга издана за счет средств автора
Редактор А. С. Поляковский Художник А. А. Туманов Корректор С. М. Медведева
Бумага книж.-журн. Печать офсетная. Объем 4
Адрес издательства:
744000, Ашхабад, ул. Пушкина, 17.
Отпечатано в типографии МВД ТССР
Ашхабад, ул. Андалиба, 3
Тираж 5000. Цена 1 руб. 50 коп
(£) Алтын гушак, 1991.