Встречи на дорогах
В нашем небольшом городе, как мне иногда кажется, почти все знают друг друга.
Может быть, и вы встречали или знаете этого человека: вместе с ним работали на ЗОМЗе или соседствуете по дому или дачному участку, удили рыбу или ходили на охоту, стоите на церковной службе в Лавре или в храме архангела Михаила.
Николай Васильевич Самошкин живет в нашем городе с 30-х годов, с тех времен, когда, как он сам говорит, люди были благородными и в городе был всего один преступник, которого боялись. Так Николай Васильевич ответил на мой вопрос, а менялись ли наши земляки со временем.
Почтенный возраст этого человека (в следующем году, если Бог даст, ему исполнится 90 лет) — неплохой повод для встречи с ним — решили в редакции. И вот со старожилом города Николаем Васильевичем сидим в его квартире на ул. Либкнехта, беседуем.
— Николай Васильевич, а у Вас в роду все долгожители?
В 106 лет умер мой замечательный дед, протоиерей. Бабушка дожила до 96 годков, около 90 лет ушла от нас мама.
Впрочем, я появился на свет никудышний, плохой, должен был умереть. Мама, верующая женщина, срочно купила и принесла домой икону Николая-угодника, моего небесного покровителя (я родился на зимнего Николу). Вымолили мою жизнь. С тех пор по сей день эта икона всегда со мной.
Из детства запомнилось, что почему-то лет в 5-6 любил «жить» на дереве. Уже в этом возрасте что-то мастерил, настилал нары на дереве и там ночевал, а если дождь пойдет — уходил спать на чердак. Один, темно, страшновато бывало, но бабушка учила, что бояться ничего не надо и бежать от страха не надо. «Страх - свой осязай», — так говорила она, и я понимал, что его нужно пережить с помощью Божией, с молитвою. Помню, как старшая сестра Тоня отвела меня в крестьянскую школу, мы жили тогда в Тамбовской области. Я ушлый был, норовил защитить слабыз, не ыло страха, что меня побьют. Учился не думать о страхе, а преодолевать его. Вспоминаю всегда, какой хор замечательный был у нас дома, пела наша семья (родители, шесть сестёр, два брата) и родственники Рублёвы. Особенно славно пели дети на церковные праздники.Вырос — выуился в профессионально-техническом училище и уехал в Москву искать работу: дома работы, вот как сейчас у нас не было.
В Москве Николай Васильевич был и буфетчиком, и модельщиком, работал с пушниной и кожей, учился на рабфаке в геолого-разведочном институте, писал статьи в газету «Вопросы страхования» и много ещё чем занимался, а тянуло на завод, к своей специальности. Так из Москвы поехал в наш город и начал работать на ЗОМЗе. Голова и руки были хорошие. Многое изобретал, работа нравилась. Здесь дали квартиру. В 1938 году поехал в отпуск на родину к матери и там познакомился с Любой, женился, привез в наш город. В 39-м родилась дочь Галя, до войны хорошо жили.
В войну завод эвакуировали в Томск, уехал туда. И вот на этом этапе жизнь так круто перевернулась, что, будь послабее, и не устоял бы, сломался. А причиной такому крутому виражу была, как говорит сам Николай Васильевич, «игра слов».
— Что-то я делал ка работе и осколком попал в портрет Сталина. Стекло треснуло, я и сказал: "Надо портрет застеклить и повесить на гвоздь". Товарищ по работе донес так: «Самошкин сказал, что Сталина надо повесить». Его поддержал еще один рабочий, и меня арестовали. И туг я хорошо осознал, чему меня бабушка учила. Осознал я, что Господь каждому готовит свой путь, и что жизнь на земле — не поиски-счастья и радости, но путь страданий и терпения.
Тюрьма в Томске жестокая была. Людей не убивали, но так изнашивали на работах, что все вокруг умирали, а мне говорили, мол, какой ты живучий. Голод. Помню, прохожу мимо какой-то бетонной стены, вдруг вижу на ней как бы ласточкино гнездо, а в нем пшеница. Чудо. Взять всю сразу нельзя, увидит конвоир, ухвачу горсть, — в карман. Так несколько раз обошел стену, выгреб вею пшеницу. Сижу в камере, ем ее, а надсмотрщик спрашивает: «Что ешь?» Я говорю: «Что Бог послал, то и ем». Он обязан был проверить, но Господь не допустил. Жизнь в Томской тюрьме спасла мне женщина-врач: давала хлеб, дрожжи, молоко. После Томска — Норильск. Никелевый комбинат, медный рудник. Туг полегче было, по сравнению с Томском. Как человек православный, внимательно наблюдающий жизнь, я видел — везде рука Господня, везде — Его следы. Много всяких случаев было, но вот расскажу один. В Норильске пошел я в гости к товарищу. Пообщались. выхожу — пурга псднялась. Кругом все бело, вижу только прожектор у магазина и отрываться от него не хочу. Ну, оторвался, конечно, и сразу сбился с пути. Верная смерть. Во время бурь, вьюг бывает так, что высокие снежные столбы образуются, если рухнет на тебя такая стена — погребет под собою. Вижу — такой козырек снежный образовался, хочу его обойти, а он движется и преграждает мне путь. Так вместе с ним и пришел к бурильной вышке. Люди утром шли на работу, подняли меня, обессиленного, и привёли домой. Господь привел.
После Норильска — поселение в Средней Азии — Катта-Курган. В общем, всего срок не было 17 лет; в т43-м началась эта каторга и в 59-м закончилась. Вернулся—дочь взрослая. Одна она у нас. А я б и девятерых детей хотел иметь. Да годы шлиi. И — на все воля Божия.
— Николай Васильевич, вернулись снова на ЗОМЗ, доносчиков своих видели?
— А как же. Пришел на работу — один начальником мастерских стал, второй тоже был на заводе. Нет, на судьбу я не обижаюсь и на них тоже. Такие люди, что ж, Бог всем судья. Их обоих давно уже рак съел, болели — врагу не пожелаешь. Жалко их... А я вот живу. Вы спрашиваете, какая пора жизни для меня лучше — детство, молодость, зрелость? Всякая жизнь хороша. Жизнь вообще интересная. Воспринять ее только нужно. По-честному к ней отнестись, благородно, а не варварски. Жить нравится. Нет, неохота быть молодым. Так, вернуться бы можно лет на 10-15 назад, чтоб сил побольше было. Впрочем, я и сейчас, слава Богу, многое могу. Лить зеркало или свечу, делать кирпичи, сшить сапоги или костюм, еду готовить, строить. На своем садовом участке построил небольшой двухэтажный домик, срубил часовенку, чтоб молиться в ней можно было. Там у меня лампадка горит, образа... Участка у меня три сотки, много яблок. Приходите летом...
Скромно жить мне нравится. И, знаете, духовно жить лучше. В тишине. Книги духовные читать. Вот рассказы сельских священников — ее почти каждый день читаю — хорошая книга. Если б я один был, все отдал бы для церкви. ;Я доволен, когда меня просят что-нибудь сделать для Бога. В нашем храме архангела Михаила весь иконостас резал. Не специалист я, все Бог вразумляет. И вот еще одно чудо. Когда делал иконостас — ослеп один глаз. Это случилось на садовом участке. Сидел, и вдруг один глаз ничего не видит. Я взмолился: «Господи,, у меня иконостас не доделан». Вот и все, что сказал. У меня в глазу как бы линия прошла, глаз открылся, и опять все вижу. И сейчас хорошо вижу.
Николай Васильевич — третий человек, встреченный мною на жизненном пути, несправедливо осужденный, прошедший длинный путь тюрем и лагерей. Реабилитированы. Думаю, на самом деле я встречала их больше, только не говорили никогда об этом. Все трое — верующие, никто не озлобился, полны любви к людям и жизни. Храни вас Господь, дорогие. Благодарю Бога за нашу встречу, Николай Васильевич.
Т. НЕВЗОРОВА.
Зеркало 26.02.1998