С давних времён существуют в народных календарях разных наций освящённые традицией даты поминовения умерших. В Польше, скажем, это день Всех Святых, в Соединённых Штатах — день Памяти, у нас —Троицкая родительская суббота и день поминовения православных воинов, на поле брани убиенных. Пушкинское «печаль моя светла» сказано словно о них: ведь жизнь поминаемых в эти дни — идёт ли речь о родителях, или о защитниках России — прошла не напрасно. Она как бы продолжается в сегодняшнем дне, направляя жизнь потомков, делая её более цельной и осмысленной. Символом жизнеутверждения звучит в поминальные дни старинный церковнославянский хор «Смертию смерть поправ».
В нашем веке появились, однако, и иные, поистине проклятые даты. Связанные с ними воспоминания не несут душе ни света преемственности добра, ни очищающего чувства принадлежности к вечной народной жизни. Одна из таких дат, к великому сожалению, непосредственно связана с историей нашего города. Это 14 июня. День, когда сталинскими палачами летом 1941 года была начата продолжавшаяся вплоть до самой смерти кремлёвского людоеда массовая высылка жителей Литовской ССР на крайний Север и в Сибирь — в том числе и в Игарку.
За 120 лет царского ига литовский народ претерпел немало жестоких гонений, особенно после подавления восстаний 1831 и 1861 годов. Но такого страшного дня, как 14 июня, в истории Литвы ещё не было: с родной земли изгонялся на гибель в бессрочной ссылке цвет нации — её интеллигенция, деятели культуры и науки, священнослужители, учителя, ремесленники, крестьянские семьи, студенческая молодежь. К концу сталинского правления число угнанных литовцев достигло трёхсот тысяч — трагическая для малой нации цифра, вполне сопоставимая с гитлеровскими депортациями коренного населения из Голландии, Чехословакии или Бельгии. При этом совпадали не только цифры, но и методы. Вот лишь несколько капель из моря человеческих бедствий, выплеснувшегося сейчас на страницы «Советской Литвы», «Возрождения», «Советской Клайпеды»:
«Велели кое-что взять с собой. У нас нечего было брать, ведь три года назад всё было сожжено. Немного муки, что дали соседи, и 50 рублей — всё богатство. Куда везут, на какой срок, никто не объяснял, только сунули отцу какую-то бумагу подписать. Бабушка сказала маме: «Прощай, дочка, больше я тебя не увижу. Встретимся на том свете». Потом начался дождь, промокли, пока в открытых машинах приехали на станцию в Паневежисе. Здесь согнали в вагоны для скота. В них были нары в два ряда. Давка неописуемая, Те же машины привозили всё новые литовские семьи. Гул машин, стоны людей, плач маленьких детей были слышны всю субботнюю ночь до полуночи воскресенья. Только привезёнными из Биржайского района набили 54 вагона. Очень безжалостно поступили с семьёй Тамошюнасов. Взяли мать из больницы с младенцем, только что увидевшем свет. Мучились без капли воды. Младенец прожил 14 суток и умер…»
«Мне, старшему из шести детей, в ту пору, когда в июне 1941 года нашу семью увезли на Север, не было ещё и десяти лет. Выкинули нас в заболоченной тундре у моря Лаптевых. В первую зиму в нашем. сооружённом из кусков дерна пристанище, в котором обитали почти 60 человек, каждую неделю несколько умирало от голода и скорбута. Обычно ночью. И я был распухшим от голода. А говорили мы только о Литве, родном доме и о еде: и почему мы дома не ценили хлеб и картошку (боже мой, как будто можно наесться на всю жизнь!)… Жили там не только мы, литовцы. Были финны, немцы, несколько русских — все из Ленинграда. Были также евреи и поляки. Всего около 2000 человек. Многие семьи здесь так и вымерли. Нам здорово повезло: из шестерых детей осталось в живых трое...»
А это уже о послевоенных событиях:
«Ляонаса Любаускаса разбудили удары в дверь, ему приказали одеться, взять бельё, продукты. Отвели за хлев и… серия из автомата... То же случилось и в доме Феликсаса Кряучюнаса. Вставай, арестован, собирайся, пошли. Недалеко ушли, у дороги выстрелы... Портной Купрявичюс отрицал, что его соседи при немцах расхаживали с винтовками. Тогда ему самому пригрозили расстрелом, но он, стоя на коленях, повторял, что это неправда. Благодаря ему соседей Квядрасов не расстреляли. Казис Квядрас 11 лет мучился в шахтах, там же его признали невиновным, был реабилитирован, вернулся на родину, работал до кончины в колхозе. Все остальные члены его семьи были сосланы в Сибирь, в том числе и мать-героиня Юлия Квядарене, родившая и вырастившая семерых детей...»
«В комендатуре должны были регистрироваться ежемесячно. Спрашивали у коменданта, когда мы сможем вернуться в Литву. Он отвечал, что Литвы нам не видать, как co6ственных ушей. В Сибири будем вечно. Двоих парней, Казимераса Текутиса и В. Драгунаса, за литовские песни отправили на золотой прииск, где один из них умер...»
Единственное, что не даёт сердцу заледенеть от ужаса при взгляде на подобные картины сталинского ада, это давний, но не гаснущий отблеск костра людского сочувствия и взаимовыручки. Он и поныне согревает людскую память: «Ещё там, на Алтае, в первом месте ссылки, зашёл, покачиваясь от голода, в рабочую столовую, а там русская женщина сжалилась над ним и налила ему полную тарелку густого супа — не супа, каши — не каши из макарон: «Ешь, миленький, ешь...»
Нет никаких сомнений в том, что 14 июня — дата, исполненная горечи и скорби. Именно поэтому немало людей предпочло бы забыть её раз и навсегда, не видя в ней ни малейшего созидательного, утверждающего начала. Вероятно, так оно и есть, если смотреть только в прошлое. Главный же урок 14 июня обращён в будущее. Он заключён в двух словах: «НИКОГДА БОЛЬШЕ!»
Р. Горчаков.
Коммунист Заполярья, № 70, 13.06.1989.