Рождение дочери прибавило забот. Необходимо было срочно решать вопрос о детской кроватке. Делать это заранее по нашим латышским семейным традициям не полагалось.
Я обратился в столярную мастерскую к заведующему — интеллигентному пожилому человеку с проседью в гладко причесанных волосах. Во время разговора обратил внимание, что на правой руке у него было обручальное кольцо. Оно притянуло мой взгляд, как магнит: ведь тогда их не носили, увидеть обручальное кольцо можно было разве что на руке пожилой женщины.
— Что, заинтересовало? — заметив мой взгляд, спросил заведующий — А ведь у этого кольца история не простая. Оно прошло со мной все лагерные годы, все десять лет, от звонка до звонка. Если хотите, как-нибудь расскажу эту историю — и кольца, и свою.
Так возникла наша дружба с Антоном Марьяновичем Супе. Выяснилось, что он мой земляк, тоже из Латгалии, только из северной её части. Естественно, что там, в родных местах, я знать его не мог, хотя бы потому, что в начале войны был юнцом, а он уже занимал немаловажный государственный пост: применительно к сегодняшней структуре что-то вроде председателя райисполкома.
Прошёл почти год, и однажды вечером я напомнил Антону Марьяновичу о его обещании рассказать о судьбе кольца. Он был в хорошем настроении и велел приготовиться к слушанию длинного рассказа…
— Как ты знаешь, я из Латгалии. Получил ещё в царское время приличное для наших мест образование — чуть-чуть не закончил реальное училище. В мирное время начал служить в волостном управлении. Когда я посчитал, что уже стал на ноги, начал подумывать о семье… И вот в костёле ксёндз преподнёс нам с Марией кольца на тарелочке. Мы надели их друг другу на пальцы и зажили мирно и счастливо.
Но в мире началась смута. В Европе уже гремела война. К тому времени многие латыши задумывались о дальнейшей судьбе своей маленькой родины. Спрашивали об этом и меня. А что я мог ответить?
Потом — приход Советской власти. Латвия стала союзной республикой. Нам же, занимающим должности при буржуазном режиме, предложили уйти со службы. Я вернулся к крестьянскому труду — я ведь никакой работы не боюсь. Вот и в этой квартире: всё, что видишь, сделано моими руками.
Наша крестьянская идиллия была прервана 14 июня 1941 года. Во двор въехала машина. Офицер в длинной шинели и двое солдат при винтовках вошли в дом. Мне приказали сесть за стол и не двигаться. Предъявили постановление о высылке, предложили Марии собрать не более 100 килограммов вещей. В растерянности стоял маленький сын. Началось торопливое, нервное, неуверенное перекладывание вещей с места на место. Мне запретили даже давать советы жене. Писалась какая-то бумага — акт, что-то вроде описи оставшихся вещей. Ни я, ни офицер этой процедуре должного внимания не уделили.
Вышли во двор. Я бросил в машину два мешка и какой-то узел. Вот и всё…
На железнодорожной станции стояло несколько вагонов. Вокруг них суетилась охрана, стоял стон от плача многих людей. Мне показали на один вагон, Марию с сыном и вещами отправили в другой. Я остался с тем, что было на мне.
В моём товарном (или «телячьем», как их называли) вагоне оказалось много знакомых. Обсудили ситуацию и пришли к выводу, что хорошего ждать не приходится. О событиях в Союзе холили в те времена столь зловещие слухи, такие в буржуазной печати публиковались статьи, что это казалось нам злонамеренной клеветой, пропагандой. И вот такое… Но мы надеялись на благополучный исход: ведь никто из нас не считал себя виновным перед советской властью.
Тем временем закрылась дверь вагона, заскрежетал замок. началась дорога в никуда.
В Даугавпилсе, где шло формирование этапов, мы потеряли из вида вагоны, в которых находились наши семьи. И снова дорога. Дверь вагона не открывалась, казалось, о нас забыли. Лишь через несколько дней солдаты-охранники подали нам два ведра воды. Я потянулся за ведром, и солдат увидел кольцо.
— Пролай! — сказал он. — Хочешь, обменяю на продукты?
Когда я отрицательно покачал головой, он ухмыльнулся.
— Всё равно отберут!
Я задумался и решил: при любых обстоятельствах должен сохранить память о семье, о доме. Кольца не отдам. Нашёл я иголки, нитки и приступил к работе. Укрытием для кольца стало одно из ватных плечиков моего полуфренча. Я аккуратно вспорол, разобрал его, вложил кольцо и снова зашил. Так у меня появилась маленькая тайна и цель — благополучно пройти все обыски.
Обыскали нас через несколько дней на станции Бабинина в Московской области. Отобрали все вещи, попадающие в список запрещённых, а потом предложили сдать золото, кольца, портсигары, мундштуки, оправы очков. Мне сдавать было нечего, первый обыск прошёл благополучно.
На этой станции нас наконец поставили «на довольствие». Хорошо помню, что, несмотря на голод, многие отказались впервые попробовать «баланду». Как они потом жалели об этом опрометчивом поступке!
Затем снова вагоны, путь на север. Наконец, на одной из остановок добродушный стрелок проронил:
— Вот и прибыли во владения Вятлага…
Теперь-то я понимаю, что это был не худший маршрут. Мы попали прямо в лагерь, минуя мучения тюрем, пересылок, следственный кошмар.
Охрана лагеря, войдя в вагон, снова всех обыскала. У обнесённой колючей проволокой зоны пришлось выдержать нескончаемую процедуру сдачи-приёмки вновь прибывших. Мы стояли на ногах, без права сделать шаг в сторону: в этом случае последовал бы выстрел без предупреждения.
Потом всех направили в баню, а вещи — в прожарку: новый для нас. самый популярный вид дезинфекции. Сдав свой полуфренч, я находился в тревоге: ведь вещи не только дезинфицировали, но и тщательно обыскивали. Но я одержал маленькую победу. Полуфренч сморщился, уменьшился, потерял вид, но то, что он хранил для меня, было на месте.
Через несколько месяцев пребывания в лагере, после тяжёлого труда на лесоповале, голодного пайка и строгого режима все мы стали непохожими на себя. Я, например, стал 52-килограммовым, а на воле весил 83 килограмма. Некоторые уже попали в списки «доходяг», то есть таких, которых выводить на лесоповал не было смысла: они не дошли бы до места работы. Мы стали хоронить своих товарищей, с каждым днём количество смертей увеличивалось.
Наверное, и меня ожидала такая судьба. Но вмешался случай. Я подружился с одним русским, заключённым со стажем. Он получил свою «десятку» давно, по какому-то ленинградскому процессу. Однажды перед отправкой на лесоповал нарядчик громко крикнул:
— Кто умеет столярничать — шаг вперёд!
Мой друг не только сам сделал шаг, но и потащил за собой меня. я был в недоумении, но молча подчинился. Нас, человек двадцать, оставили в зоне и сказали, что мы должны приступать к оборудованию столярной мастерской, где будем выпускать мебель. Я сказал своему другу, что я не столяр, но он ответил, что в таких условиях легче всего научиться этой специальности.
Так оно и получилось. Хотя режим и питание остались те же, но работа была легче и, главное, в тепле. Вот, благодаря этому я и остался жив.
Все эти годы два раза в месяц происходила прожарка одежды, были тысячи обысков, неожиданных, в любое время суток. А мой полуфренч продолжал хранить мою реликвию — обручальное кольцо.
…Уже больше года я находился в лагере, но на все обращения лагерного начальства отвечал:
— Заключённый Супе Антон Марьянович. Арестован 14 июня 1941 года. Не судим.
Один начальник подумал, что я его разыгрываю, чуть не отправил в карцер. Но это была правда. Только много позже, сняв допрос, следователь объявил мне, что следствие закончено и я привлекаюсь по статье 58 пункт 10… Потом объявили и приговор Особого совещания — десять лет ИТЛ.
Эти годы казались нескончаемыми, но и они подошли к концу. Мы стали готовиться к свободе. Лагерный «телеграф», правда, приносил дурные вести с воли. Но мы не теряли надежды.
Кончился срок. Нас стали готовить к этапу и отправке в пересыльную тюрьму. Последний раз обыскали и вывели за пределы зоны, в которой я провёл десять самых тяжёлых в моей жизни лет.
В Красноярской пересыльной тюрьме я узнал, что вместо свободы нам уготована бессрочная — вечная — ссылка в одном из северных городов — Игарке.
Когда прибыли сюда, устроился на работу столяром, теперь уже на правах настоящего мастера. И на второй же день распорол свой полуфренч, вынул обручальное кольцо и надел его на палец. Кольцо выглядело, пройдя столько прожарок, по-прежнему, вот только болталось на пальце во все стороны…
Потом мне удалось выхлопотать разрешение на то, чтобы Мария с сыном отбывали
ссылку вместе со мной. Они были живы, приехали ко мне из одного из сёл под
Красноярском.
Вот такая история моего кольца, с которым я не расстаюсь и не расстанусь никогда. Оно стало символом моей веры в будущее».
Так закончил свой рассказ Антон Марьянович. Это было задолго до кончины «отца народов», задолго до ХХ съезда КПСС. Но этот человек твёрдо верил в торжество справедливости. И он отпраздновал день справедливости, когда в 1957 году получил полную реабилитацию. Через 16 долгих лет. На домашнем торжестве по этому случаю наши взгляды нет-нет, да и пересекались на его обручальном кольце.
Потом он уехал на родину, и мне не раз приходилось бывать в его уютном домике в Латвии. Но человек смертен. Белые цветы легли на последнее пристанище Антона Марьяновича на родной земле. А в доме, на изготовленном его руками комоде, нашло своё почётное место обручальное кольцо.
Л. Барановский.
Коммунист Заполярья, № 60, 20.05.1989.