Ах, худо, друг мой, очень худо —-
Мы все надеялись на чудо,
А чуда так и нет покуда,
А чуда не произошло...
Вероника Долина.
Из пяти депутатов в крайсовет, за которых игарчане проголосовали (конечно же, единодушно) весной 1953 года, лишь один — начальник краевого управления кинофикации С. С. Гончаров — оправдал доверие избирателей. Второй игарскнй депутат — И. В. Сталин — скоропостижно скончался, а остальные три — В. М. Молотов, Г. М. Маленков и К. Е. Ворошилов — за антипартийную деятельность были исключены из состава ЦК и правительства. Поскольку их кандидатуры были, как обычно, разнаряжены на Игарку свыше, то у игарчан не было особых оснований корить себя за оплошку с такими «избранниками». Они просто переименовали улицу Ворошилова в улицу Мира, а улицу Сталина в Таймырскую, и вернулись к своим повседневным заботам. Впервые за много лет эти заботы обещали быть счастливыми.
Игарчане живо обсуждали решения XXII съезда КПСС, которые тогда, в 1962 году, звучали словно феерическая сказка тысячи и одной ночи: «До 1980 года наша страна оставит США далеко позади по производству на душу населения промышленной и сельскохозяйственной продукции. Советский Союз в ближайшее время займёт на международном зерновом рынке такие позиции, которые дадут почувствовать господам империалистам, как растёт наше сельское хозяйство... Во втором десятилетки начнётся переход к осуществлению бесплатного общественного питания на предприятиях и учреждениях. К концу 1965 года у нас не будет никаких налогов с населения. Отмена налогов — выдающееся достижение советского народа. В итоге второго десятилетия каждая семья, включая семьи молодожёнов, будет иметь благоустроенную квартиру. Пользование коммунальным транспортом во втором десятилетии станет бесплатным для всех граждан, а в конце его станут бесплатными также коммунальные услуги: пользование водой, газом, отоплением. Бесплатным станет пользование санаториями, а также отпуск медикаментов… Неправильно было бы включать в Программу то, чего мы ещё не можем сделать. Мы руководствуемся строго научными расчётами. А расчёты показывают, что за 20 лет мы построим в основном коммунистическое общество. Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
Ни торжественность провозглашения, ни «строгая научность расчётов» не помогли
этой соблазнительной сказке сделаться былью. Крах партийной Программы 1962 года
трагическим эхом повторил судьбу ленинского предвидения, сделанного в 1918 году:
«Ещё недолго, и мы увидим победу коммунизма во всём мире, мы увидим основание
Всемирной Федеративной Республики Советов. Большинство присутствующих, не
переступивших 30-35 летнего возраста, увидит расцвет коммунизма». Склонностью к
маниловщине Владимир Ильич не отличался. Его мечты строились на прочном
фундаменте — уверенности в безграничных возможностях народовластия, воплощённого
в созданной революцией форме Советов. Но Сталин уничтожил народовластие,
подменив его диктатурой тех самых обюрократившихся аппаратчиков, которых Ленин
гневно и точно окрестил «коммунистической сволочью».
Командные позиции, узурпированные этой сволочью у народа, оказались совершенно
не затронутыми переменами, происходившими в стране. Чему вряд ли стоит
удивляться: Хрущёв был плотью от плоти сталинского аппарата власти, да и
Брежнева тоже ввёл в секретариат ЦК не кто иной, как Сталин. В чём-в чём, а в
подборе ближайших соратников Иосиф Виссарионович ошибался крайне редко! Не
ошибся он и на этот раз: после его смерти неоднократно менялось руководство
страной, менялись лозунги и методы их осуществления, но власть созданного
Сталиным колоссального бюрократического аппарата оставалась неколебимой и
безраздельной. Подобно злокачественной опухоли, она непрерывно разрасталась,
пожирая всё новые и новые здоровые клетки государственного организма. В полной
мере испытал на себе омертвляющее воздействие этой опухоли и наш город.
На первый взгляд говорить об омертвении не приходилось: Игарка весьма энергично наращивала объёмы пилоэкспорта, выходя на всё более впечатляющие рубежи. Впечатляющими они, однако, могли считаться только в полном отрыве от исторических перспектив развития экономики страны. Вспомним, что ещё до революции Йонас Лид (которому, как иностранцу, казалось бы, должны быть чужды заботы о сибирской природе) не стал спешно вырубать под корень предоставленный ему концессионный участок, а использовал для экспорта только небольшой процент естественного прироста леса. Но уж если дерево срубалось, то в дело шли даже его опилки, предназначаясь на бумагу для лондонских и сибирских газет. Лид мог позволить себе столь разумную по отношению к лесным ресурсам политику, ибо развивал на Енисее сбалансированную структуру экспорта, где наряду с пиломатериалами и бумагой присутствовали льняное полотно, графит, масло, сыры, зерно, разнообразные консервы. Правильность подобной политики подтвердили в 1929 году и делегаты 16-й партконференции, о чём писатель В. Белов напомнил нам в июньском номере «Нового мира»: «Многие хозяйственные и финансовые руководители говорили тогда, что продажа леса на валюту — мера временная, необходимая для того, чтобы индустриализировать страну. Мол, как только встанем на ноги в промышленном смысле, так сразу и сократим лесной экспорт. И что же? Лесоэкспорт не только не сокращался, а рос из года в год, и сегодня, почти через 60 лет, когда промышленность давно создана, сокращать этот экспорт никто и не собирается».
«Сокращать» — явно не то слово, если вести речь об Игарке. Город превратился в некий сверхнасос, перекачивающий на иностранные рынки сибирские лесные богатства. Кто видел опустевшие, словно после космической катастрофы, холмы и долины центральной Сибири, где некогда шумели могучие леса, кто видел обмелевшие реки, забитые гниющими брёвнами, обескислороженное ядовитое марево над южносибирскими городами, тот может по достоинству оценить последствия деятельности игарского «сверхнасоса»: как и положено всякому мощному устройству такого рода, он оставлял за собой абсолютный вакуум. Цепь вопиющей бесхозяйственности, начатая варварским уничтожением лесов на юге, логически завершалась в Заполярье гигантским костром из «отходов лесоэкспорта» и это в ситуации, когда страна буквально задыхалась от дефицита бумаги, а японцы золотом платили канадцам и нашим дальневосточникам даже за кору и обгорелые пни!
Для того, чтобы на протяжении десятилетий настойчиво и последовательно проводить в жизнь застойную анти-экономику, потребовался новый, чрезвычайно специфический тип номенклатурного руководителя, единственным критерием деятельности которого служило чёткое выполнение указаний вышестоящей номенклатуры. Всё прочее — будь то деловая компетентность, высокая нравственность или гражданское мужество — было им вовсе необязательно, а то и прямо противопоказано. Деятелей подобного типа уже никто не мог охарактеризовать так, как говорилось в Игарке о руководителях ленинской школы времен В. П. Остроумовой: «человек слова», «организатор от бога», «золотая голова». Для номенклатуры эпохи застоя у игарчан появилось другое универсальное определение. Впервые я услышал его едва попав в Игарку, на торжественном вечере, посвящённом закрытию навигации 1966 года. На сцене за столом президиума, тяжело облокотившись о плечо соседа, отчаянно боролся со сном хорошо одетый мужчина с помятым опухшим лицом. «Это кто такой?» — поинтересовался я шёпотом у осветителя. «Кто? — ухмыльнулся осветитель. —- Это же наш первый! Соболев. Хороший мужик!»
Р. Горчаков.
(Окончание следует).
Коммунист Заполярья, № 98, 16.08.1988.