«Долой врагов народа из семьи советских полярников! Рады, что Главсевморпуть
взялся твёрдо, по-большевистски за кадры центрального аппарата и периферию,
очищает их от гнили и врагов народа, которые вредили общей работе».
И. Папанин.
Невзирая на все беды, выпавшие на их долю в «переломное» лихолетье, игарчане уже ко второй воловине тридцатых годов смогли, что называется, перевести дух, не без гордости оглянувшись на достигнутое. Успехи города в развитии промышленности, строительства, сельского хозяйства восхищали весь мир. Социальная стабилизация представлялась после принятия сталинской Конституции окончательной, и поэтому игарчане восприняли переименование «спецпереселенцев» в «трудпереселенцев» как первый знак перемен к лучшему: ведь всё, что связано со словом «труд», не могло считаться зазорным.
Сама Игарка на глазах превращалась из хаотического скопища бараков, лачуг и землянок в подобие настоящего города со зданиями оригинальной архитектуры, чистыми мостовыми и даже новенькими такси, курсировавшими по маршруту «Порт — ул. Советская». Молочная ферма и многочисленные филиалы «Агроарктики» во всё возрастающих количествах снабжали Игарку, Дудинку и Норильск свежими овощами, мясом, молочной продукцией.
Совершенно исчезли из обихода слова «цинга» и «тиф», некогда наводившие ужас на горожан. Словом, жизнь в Игарке становилась если не «веселей», то, уж точно, человечнее. А главное, она была полна надежд. С верой и энтузиазмом подхватили игарчане крылатую фразу Отто Юльевича Шмидта: «Игарка— это маяк, который покажет миру, на что способны большевики!».
Разительные темпы перемен, происходивших тогда в Игарке, можно объяснить двумя основными факторами. Первым было наличие единого мощного хозяина —-Главсевморпути, распоряжавшегося в городе абсолютно всем, от лесоэкспорта и подбора медицинских кадров до выращивания клубники и поиска полезных ископаемых.
Вторым фактором был, если можно так выразиться, «калибр» людей, осуществлявших управление Игаркой. Столь блестящее созвездие выдающихся личностей в истории города уже не повторялось. В нём были всемирно известные учёные, непревзойдённые знатоки арктического мореплавания, великолепные экономисты с дипломами европейских университетов, были, наконец, талантливые организаторы, работавшие с Владимиром Ильичом и свято хранившие верность его заветам.
Имена Лаврова, Остроумовой, Евгенова, Стукатера, Бсргавинова, Шмидта были знакомы миллионам читателей по статьям в популярных журналах, сборниках, газетах. Игарчане, знавшие этих людей лично, не уставали поражаться сочетанию их высокой образованности с предельной простотой. Капитан С. С. Пестов, выдвинутый депутатом от Главсевморпути в Верховный Совет, мог, забросив сон, помчаться ночью на моторке в Плахино, чтобы доставить рыбакам кончившуюся соль. Валентина Петровна Остроумова, железной рукой очищавшая Игарку от чиновной накипи, по-девчоночьи хохотала вместе с лесокомбинатовскими грузчиками над злоключениями трёх подвыпивших англичан, решивших на пари переплыть протоку. Замечательный игарский хозяйственник Абрам Абрамович Стукатер, ведавший экономикой фактически всего Таймыра, работал по 20 часов в сутки, но без колебаний отложил отпуск, чтобы уступить своё место в самолёте заболевшему ненецкому оленеводу. Начальник политуправления Главсевморпути С. А. Бергавинов мог по просьбе Остроумовой перевернуть буквально всю страну в поисках то «самого лучшего гинеколога», то «самого лучшего повара» для игарчан. Его присказка «Раз в Игарку, то ничего не жалко» стала своеобразным девизом отдела кадров Главсевморпути. Да и сам начальник этой гигантской организации профессор Шмидт умел ничуть не обижаться на восторги игарчат, запутавшихся в его поистине «карабас-барабасовской» знаменитой бороде.
Им платили уважением и любовью, которые в свою очередь рождали у руководителей Главсевморпути редчайшее по тем временам чувство уверенности в своих силах и возможностях. Лавров, например, не запрашивая помощи Москвы, успешно возводил в Нордвике современный порт, Шмидт, без каких бы то ни было санкций Молотова уверенно решал в Лондоне вопросы международного сотрудничества на Севере, а Рут Грубер даже назвала главу своей книги, посвящённую Остроумовой, «В Игарке Сталин — женщина» (имея в виду, естественно, не характер, а авторитет Валентины Петровны).
Короче говоря, руководство Главсевморпути обладало полным набором именно тех качеств, которые были глубоко ненавистны Сталину. Талантливые, самостоятельные и высокообразованные люди, пользовавшиеся к тому же всеобщей любовью, неизменно вызывали у недоучившегося тифлисского семинариста совершенно однозначную реакцию: жгучее желание стереть таких людей в порошок. Но ждать Иосиф Виссарионович умел, зная, что рано или поздно ему представится повод осуществить упомянутое жгучее желание...
У игарчан, тепло провожавших 18 октября 1937 года шесть лесовозов республиканской Испании, не было дурных предчувствий: погрузка окончилась с перевыполнением плана, и самолёт «П-5» только что появившегося в городе аэроклуба поочередно совершал прощальные почётные круги над уходившими к морю «Джозиной», «Лучаной», «Баурдо». Никто не знал, что дальше Диксона эти суда не пройдут, что внезапный атлантический циклон превратит Арктику в ловушку для трёх ледоколов и 23 транспортов, и что навигация 1937 года станет тем самым камнем, которому предстоит обрушиться на головы тысяч ничего не подозревающих людей кровавой лавиной жесточайшего террора и бедствий.
Ситуация, на удивление схожая с осенью 37-го, вновь возникла в Арктике почти пятьдесят лет спустя, в октябре 1983 года, когда тиски ледового капкана намертво зажали множество вполне современных судов. При этом 30 из них получили тяжёлые повреждения, а теплоход «Нина Сагайдак» затонул, раздавленный льдами, — и это при наличии спутникового прогнозирования, атомных ледоколов и прочих чудес технического прогресса. Полвека назад ни один из зазимовавших пароходов не погиб и на капитальный ремонт не встал, что говорит, как минимум, о правильном использовании богатейшего поморского опыта плавания во льдах.
Сталин, однако, сделал прямо противоположный вывод, объявив воздействие стихийных сил природы... результатом вредительства руководителей Главсевморпути. Открыв апрельский номер журнала «Советская Арктика» за 1938 год, его подписчики прочли жуткие, словно списанные с приговоров средневековья строки:
«Бандит Бергавинов и его шайка совершили чудовищные преступления против родины. Они вредили на всех участках, губили людей и материальные ценности, всячески стремились подорвать освоение Севморпути, освоение, блестяще проводимое под руководством товарища Сталина. По их прямой вине зазимовали суда в прошлогоднюю навигацию, они всячески пытались сорвать хозяйственное и культурное строительство народов Крайнего Севера. Но не только этим ограничивалась их контрреволюционная подрывная работа. Бандит Бергавинов по прямому заданию врага народа Гамарника подготовлял террористический акт против вождя народов товарища Сталина, против руководства партии и правительства. Осуществить это чудовищное преступление, к счастью не удалось. Славные наркомвнудельцы поймали всю его банду наёмных убийц и избавили советский народ от неслыханных бедствий».
Надо полагать, что «славным наркомвнудельцам» не пришлось при этом слишком напрягать свои палаческие способности, поскольку все работавшие в Арктике специалисты, от капитанов судов и журналистов партийной прессы до детских врачей и агрономов, прекрасно знали, как друг друга, так и принявшее их на работу общее руководство, а, следовательно, срабатывал «принцип домино», автоматически зачислявший всех их в «банду наёмных убийц».
Длиннейший список уничтоженных по «принципу домино» моряков флотский историк С. Ф. Эдлинский открывает именами начальника Северного пароходства Н. К. Руденко и любимца игарчан, капитана С. С. Пестова... Пестов лишь на несколько дней пережил одного из первооснователей Игарки Лаврова. Сигналом к аресту Бориса Васильевича послужила потрясающая по дремучему невежеству и злобе статья некоей И. Ждановой «Вредная вылазка Лаврова в московском Доме учёных».
Все они умерли, как и жили, в ладу с совестью и в ладу с силуэтом Ильича на партийном билете. Их мужество на допросах спасло от расправы О. Ю. Шмидта, отделавшегося «ссылкой» на должность редактора Большой Советской Энциклопедии. Разгром Главсевморпути был, таким образом, полным. Он перестал существовать в качестве единой всеобъемлющей организации, рассыпавшись на узковедомственные конторы и управления.
Во главе этого «урезанного» Севморпути Сталин вместо незаурядного учёного с феноменальной эрудицией и мировым именем поставил... недавнего чекиста с четырьмя классами образования и чёткой программой «Давай, братки, давай!». Иван Папанин явно не прогадал, почти ежедневно заставляя Кренкеля посылать с дрейфующей льдины клятвы в беспредельной верности любимому вождю, перемежавшиеся здравицами в честь «дорогого Иосифа Виссарионовича», «дорогого Вячеслава Михайловича» и «дорогого Климента Ефремовича».
Что-что, а дух времени будущий контр-адмирал всегда чуял отменно, не забыл упомянуть в своих мемуарах о полученном в 1938 году «сердечном приветствии от Днепропетровского обкома партии, где работал тогда Леонид Ильич Брежнев». Трагедия Главсевморпути была по сути дела слепком трагедии армии, где по трупам Тухачевского, Блюхера, Якира пришли к власти бездарные военные вроде Тимошенко, Кулика, Мехлиса... Подобного рода «смены караула» не могли не привести к величайшим катастрофам в жизни страны.
Ночные расстрелы в Медвежьем логу, о которых «Комсомольская правда» упомянула в рецензии на фильм «А прошлое кажется сном», не оставили известных общественности документальных следов. Но изданный в 1938 году учебник по уголовному праву сообщает нам точный сценарий этих массовых казней:
«1. Следствия заканчивать в срок не более 10 дней.
2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до суда.
3. Дела слушать без участия сторон.
4. Обжалования приговоров и подачи ходатайств о помиловании не допускать.
5. Приговор к высшей мере наказания проводить в исполнение немедленно».
«Немедленно приводившиеся в исполнение приговоры» привели, в частности, к исчезновению прекрасных врачей, лично подобранных В. П. Остроумовой и С. А. Бергавиновым. Наспех присланные вместо них коновалы, вероятно, имели безупречные политические характеристики, но лечить они не умели: смертность в городе подскочила в 1938 году до немыслимой при Остроумовой цифры в 513 человек. Львиную долю умерших составили дети, гибнувшие в горбольнице с диагнозами «токсическая диспепсия» и «воспаление лёгких». В октябре умерло 33 ребёнка, в ноябре — 41, в декабре — 43! Летом к ним добавились утонувшие беспризорные дети из армии оставшихся без родителей сирот (действие «Кражи» В. П. Астафьева развёртывается как раз в это время).
При знакомстве с документами той поры возникает почти физическое ощущение нехватки воздуха: город буквально задыхался в атмосфере общей подозрительности и какой-то тоскливой безнадёжности. Резко поползла вверх кривая самоубийств, причём отнюдь не среди «вечно паникующей» интеллигенции, вряд ли можно отнести к игарской интеллигенции 50-летнего коновозчика или матроса с буксира, свинарку «Агроарктики» или печника с городской пожарки.
Участились аварии. Впервые в истории Игарки был серьёзно повреждён при швартовке иностранный пароход («Валхавен»), сверх всякой меры затянутая Игарторгом разгрузка архангельского транспорта «Шексна» едва не привела к гибели во льдах лоцманского судна «Циркуль», затонуло направлявшееся в Карское море для промеров гидрографическое судно «Зюйд»... Поэтому утверждение английского историка Роберта Конквеста, что сталинские репрессии унесли 20 миллионов жизней, представляется мне не совсем справедливым. Ужасное «нетто» беспрецедентного террора намного уступает куда более ужасному «брутто»: ведь расстрел врачей подразумевал смерть неизлечимых ими пациентов, расстрел капитана — гибель неопытных экипажей, расстрел родителей — угасание осиротевших детей. Речь, таким образом, шла о подлинном геноциде, проводившемся руководством по отношению к собственному народу.
С арестом Ежова кровавая пена репрессий отхлынула от игарского берега. Надолго ли? Этого никто не знал. Имя нового шефа «славных наркомвнудельцев» мало что говорило игарчанам. А между тем ещё недавно рядом с ними жили люди, которые хорошо помнили, сколь неукоснительно выполнял 23-летний следователь тифлисского ЧК Лаврентий Берия данное им Сталину обещание «очистить Грузию от сорняков». Часть этих «сорняков» (участники так называемого «мингрельского восстания») угодила в Курейку. Но к концу тридцатых годов от них осталось лишь глухое воспоминание издававшегося Горьким журнала «Наши достижения» (№ 3 за 1929 год) о трудившихся в рудниках на добыче заполярного графита кавказских ссыльных... Поэтому в своих суждениях о новом наркоме игарчанам предстояло опираться лишь на собственный опыт. И он не замедлил появиться.
Р. Горчаков.
Коммунист Заполярья, № 78, 30.06.1988; № 79, 2.07.1988.