ВОСЕМЬ ТРУДАРМЕЙСКИХ ЛЕТ


fux_vg.jpg (13719 bytes)Что такое трудармия? Красноярец Виктор Генрихович Фукс, в предвоенные годы старший лейтенант ВВС, провел 8 лет за колючей проволокой этой самой трудовой армии. Ему слово.

— В 1938 году меня арестовали как шпиона. В Брянске продержали несколько месяцев в камере пыток. В это время сменилось руководство НКВД. Чтобы выгородить себя, Сталин свалил вину за бесчисленные беззакония на Ежова, назвав его подлецом, и того расстреляли. Сменивший Ежова Берия в подтверждение якобы справедливости сталинских слов выпустил из заключения многих, в том числе меня. Против меня не было никакого компромата. А ведь по всему Союзу в воинских частях прошла облава на представителей национальных меньшинств — их пересажали как шпионов. В нашей части были арестованы летчики Шнайдер, Бамбергер и я — все трое немцы, а также грек, еврей, поляк и литовец. Якобы за шпионаж. Одного все-таки расстреляли.

Меня выпустили, но демобилизовали из армии по причине ареста. Добился восстановления и примерно через год был уже на фронте. Командуя эскадрильей истребителей, участвовал в боях с немецкой авиацией, а в конце 1941 года по приказу Сталина был снят с фронта. Командир моего полка Родин и комдив не хотели меня отпускать. Родин дал задание вылететь в тыл врага и провести там рекогносцировку и обстрел. Приказ я выполнил. А после этого услышал от Родина: “Виктор Генрихович, это был последний ваш полет. Я получил третье предупреждение из штаба армии — всех немцев немедленно отправить в тыл. Пытался возражать, но пригрозил строгим наказанием. Если не отправлю. В частности Фукса”.

Я оказался в Магнитогорске. Там, в начале 1942 года, сделал попытку вернуться в авиацию, но в штабе округа заявили, что это невозможно — приказ Сталина. Прошло месяца два, и меня мобилизовали в так называемую трудармию.

За Челябинском на огромном пустыре предстояло строить металлургический завод. Лагерь трудармейцев занимал несколько десятков гектаров. 65 тысяч немцев были свезены сюда и поделены на 15 отрядов. Каждый отряд оцеплен колючей проволокой. Сторожевые вышки вокруг, собаки. Доставив нас, человек семь, к лагерю, сопровождавший адвокат вернулся в Челябинск. Увидев колючую проволоку, я захотел удрать. Но потом сообразил: куда? При мне партбилет, удостоверение. Сразу поймут кто такой и откуда. Повели нас в баню, которая находилась вне ограждения. Прибывшие со мной рядовые дали себя остричь наголо и побрить, а я заявил, что не дамся. Банщики-немцы сказали, что их тогда накажут. Рядовые вступились за меня — все-таки командир эскадрильи! Тогда банщики сдались и попросили натянуть поглубже пилотку, иначе на пропускном пункте задержат.

На территорию трудармии я ступил, не сняв с гимнастерки знаков различия. Ко мне сразу подошли охранники и потребовали снять. Я отказался, попросил приказ наркома о моем увольнении из армии. В ответ услышал: “У нас есть распоряжение Берии. Мы подчиняемся только ему, а не наркому обороны”. Я настаивал на своем и не снял знаков. Позже политрук отряда, из милицейских, прогуливаясь со мной, стал уговаривать: надо, мол, подчиниться, все равно заставят. За пределами отрядной территории находился особист, его называли “кумом”, и он мог применить силу. Но я продолжал носить знаки различия.

Отряды между собой связи не имели, занимались на определенном участке работы. Один строил каменный цех, другой — электролизный цех. Жили мы в землянках. Под самой крышей окошко и общие нары. Наш отряд только из мужчин. На работу выводили под винтовкой и всякий раз звучало: “Шаг влево, шаг вправо — стреляю без предупреждения!”

Дали мне бригаду из 12 человек. На работу шел первым в своей форме. За мной строем следовала бригада. В конце немец с гармошкой (с ней он прибыл в отряд). Замыкал шествие вооруженный охранник. Надо сказать, что охранники и иная обслуга называли нас не иначе как фрицами и фашистами. Особенно часто мы выслушивали такие оскорбления при входе и выходе с территории отряда. Циников и нахалов там хватало.

С первых же дней на пропускном пункте один охранник все приставал: “Слушай, летчик. Отдай мне свою портупею. Здесь она тебе не положена”. — “Нет уж!” — говорю. — Мне никто не запрещал ее носить”. — “Смотри, еще попомнишь...”

gramota.jpg (26538 bytes)В качестве новоиспеченного бригадира бондарного цеха приводу в цех людей. Начальник цеха младший лейтенант милиции спрашивает: “Здесь будете работать? А знаете, как бочки делать?” — “Как же! — отвечаю, в полете я “бочки” двойные и какие угодно выполнял”. Он понял шутку и рассмеялся. А потом посерьезнел и не скрыл недоумения, что меня сняли с фронта и привезли сюда делать тару. “Неправильно это, не должно так быть”. И такие люди нам попадались. Не все были безмозглыми исполнителями воли “отца народов”.

Я быстро избавился от бондарничества. Устроился электриком по наружной цепи. А затем попросил перевести в шоферы и работал внутри лагеря. Прав у меня не было. Но высший начальник разрешил, я же летчик, стало быть, смогу водить автомобиль. Таким образом, за восемь лет сменил несколько отрядов, но все в пределах “Челяблага”.

На работе одно-единственное нарушение могли послать в каменный карьер. А там люди подолгу не выживали. Рабочий день трудармейцев длился по 12 часов, иногда больше. Во всяком случае, меньше 10 часов не работали. В неделю полагался один выходной. Его проводили в землянке на нарах. Так выматывались за неделю, что ни до чего уже не было охоты. Да нам ничего и не предлагали — ни кино, ни книг. Из газет была одна “Правда”.

Письма писать разрешалось, но они часто не доходили ни к нам, ни к нашим адресатам. Иногда получал письмо с тщательно вымаранными строками.

Все эти мучительные годы я оставался членом партии и, естественно, присутствовал на партсобраниях. На них водили из бараков строем. Среди охранников тоже были коммунисты. На собраниях они занимали первые ряды перед президиумом, а трудармейцы садились подальше. В президиуме обязательно восседали начальник и политрук лагеря. В докладах задавалось общее направление, чтобы мы не заходили в своих мыслях куда не надо.

По соседству размещался женский отряд. В нем содержались уголовницы. Однажды, когда я уже переселился на территорию строящегося завода, они пробрались в мою комнату и вытащили книги, и гимнастерку с партбилетом в кармане. Случилось это, кажется, в 1946 году. “Зэчки” подбросили партбилет с учебником английского языка назад. Билет был передан в парторганизацию и мне вкатили выговор за то, что плохо храню партийный документ. Выговор сопровождался назиданием: великий вождь Сталин так много делает блага для всех наций, в том числе и для нас, немцев, и мы должны это ценить. Впрочем, подобные речи приходилось выслушивать на каждом партсобрании.

В каждом отряде “Челяблага” ежедневно умирало по 8-10-15 человек. От непомерного истощения. Кроме того, многие попали с юга и не вынесли смены климата, морозов. Трупы складировали за территорией отряда и потом свозили в общую яму, где было погребено в общей сложности примерно 15 тысяч трудармейцев.

Про пищу вспоминать страшно. В 6 утра нас поднимали и вели в так называемую столовую — на улицу к месту, где были сбиты столики. Даже элементарного навеса не имелось на случай дождя или снега. Подходишь к столику со своим котелком и ложкой. Тебе наливают один черпак жижицы, в которой плавают хвостики мелких рыбешек и кости. Это шло за мясное. В обед иногда давали на второе чуть-чуть пшена, а летом зелени. На ужин — хлеб, если его вам удавалось сохранить. Хлеб выдавали утром сразу дневную норму — 400 граммов. Поначалу пробовали оставлять часть на вечер, но его нередко воровали. Находились и такие среди немцев.

Каждый месяц по нескольку раз нам устраивали обыски. Считали, что запасаем оружием и возможны какие-либо диверсии, а это и восстание. Нас выгоняли из землянок независимо от погоды — и в грязь, и в стужу. Группа охранников копалась в наших вещах, перерывала нары. По два часа торчали и мы на улице в ожидании, когда закончат унизительную процедуру. Однажды при таком обыске охранник взял мой учебник английского языка, раскрыл и при мне начал листать. Наткнувшись на карту полушарий, вырвал ее. “Зачем?” не удержался и воскликнул я. “Здесь запрещено иметь карты”. "Да разве по этой уйдешь куда?” — “Ты — летчик, сможешь и по этой уйти.” И разорвал лист.

В наш лагерь ближе к концу войны стали прибывать германские военнопленные. Они размещались отдельно от нас, носили военную форму. Командный состав содержался отдельно от рядовых и тоже был в форме. Общаться с нами им было строго запрещено. Еще позже прибыли румынские военнопленные. И, наконец, мы увидели в “Челяблаге” финнов, чеченцев, латышей...

Трудармия для меня закончилась в 1950 году. Меня отпустили, и я уехал в Канск к своим родителям, которые были сосланы туда. На тот момент оставался членом ВКП (б), но воинского звания был лишен. Еще в трудармии по “милости” Берии.

Годы, проведенные в “Челяблаге”, вошли теперь в трудовой стаж по принципу: один за два. Слабое, откровенно говоря, утешение.

Виктор ФУКС

Опубликовано: Содружество N 4  09.10.1998


На главную страницу/Документы/Публикации 1990-е