Уезжает Михаил Иосифович Махновецкий — старейший норильчанин, проживший здесь более полувека. Из этих пятидесяти лет почти половина — на посту заместителя директора медного завода по общим вопросам. Но дело не в должности — Норильск покидает еще один ветеран, для которого история города и личная биография — явления одного порядка, ибо когда Махновецкий был еще просто Мишей, пацаном- первоклассником, «пацаном» был и Норильск — взрослели, учились и росли они вместе. Впрочем, по порядку.
Капризы судьбы — штука непредсказуемая. Этого материала о М. И. Махновецком никогда бы не было в норильской газете, но дело в том, что в середине тридцатых в Волгограде американцы построили спиртовой завод...
Да, построили спиртовой завод и забыли —- спроесктнровали, но недостроилн — про энергостанцию, Из объединения «Ростовэнергоремонт» командировали Иосифа Махиовецкого — знающего и толкового инженера-энергетика. Махновецкий прибыл на объект, эиергостанция через два месяца заработала, восхищенные американцы долго трясли руку советскому инженеру, а объединение сочло нужным дать отличившемуся работнику несколько диен отдыха в Кисловодске. Там, и Кисловодске, его и арестовали. Шел август тридцать седьмого года.
Махиовецкого, как водится, обвинили в связях, с американцами (а не жми руки кому попало — у советских собственная гордость), держали в одиночке и каждую ночь дергали на допросы: почему согласился работать с американцами? О чём ты мс ними говорил? Может, недостроенная станция — лишь предлог? Экономическая диверсия! Заговор!.. Сначала инженера держали в Кисловодске, после этапировали в Ростов, оттуда — в Москву, в Бутырку. Дело о заговоре рассыпалось на глазах, никак нe получался из Махиовецкого заговорщик и террорист — да он и не назвал никого.
Как-то ночью его в очередной раз выдернули из камеры. Но это был не допрос. Двое дюжих надзирателей ввели Махиовецкого в комнату, где за роскошно накрытым столом — шампанское, икра— заседала тройка. Пьяный энкавэдэшник достал пачку приговоров и^ запинаясь, начал читать: «Сидоров Иван Кузьмич... за террористическую деятельность, направленную против Советской власти... По статье 58 пункт одиннадцать... к пятнадцати годам», «Понял?» — спросил он, Дочитав. Махновецкий кивнул, улыбаясь. — «А чо ты лыбншься?» — разозлился председатель. — «А я не Сидоров», Полистали приговоры (пачка была толстая), нашли Махновецкого. Зачитали — 15 лёт. «Виновным себя признаешь?» — опросил председатель, Пробегая глазами приговор. Махновецкий ответил, что не признает, и тут же полетел в угол от пушечного удара в ухо.
Его отвели в камеру — впервые после ареста не в одиночку, а в общую. Душная узкая камера была переполнена — лежали на полу. «Сколько дали?» — спросили Махиовецкого, едва он переступил порог. . «Пятнадцать», — еще не опомнившись от звона в голове, ответил Иосиф. 11 тут... камера завопила, захохотала, заулюлюкала. К растерявшемуся Махновецкому потянулись с... поздравлениями! IИ объяснили: мы тут подбиваем общий результат сколько нам, кто в этой камере, в общей сложности сидеть. Вместе с твоими пятнадцатью получается ровно две тысячи лет! С чем, значит, тебя и поздравляем. («Я тогда понял, — скажет он через двадцать лет сыну, — что выжить в этих условиях могут только те, кто даже в самой страшной ситуации находит смешные стороны. Ведь для меня тогда все рухнуло — пятнадцать лет! А эти ребята меня, по сути, спасли. И позже, в лагере, я всегда замечал: мрачные и замкнутые уходили в землю раньше весельчаков и балагуров»).
...Их привезли на Соловки (в одном этапе ехал Василий Коляда, тоже ростовчанин, строитель — с Махновецким он будет рядом до самой смерти, до свободы). Соловецкий лагерь был одним из первых советских лагерей, и охрана (не зеки) испытывала, по этому поводу., даже некую гордость, как если бы это были, например, ударники или передовики производства. В камерах царила стерильная, неестественная. чистота — не дай бог при обходе надзиратели находили хоть пятнышко —| наказание было немедленным и ужасным, Каждый вечер к лагерному разводу подъезжали полуторки (из кузовов торчали ручные пулеметы), выкрикивали десять — двадцать фамилий, грузили в машины и увозили. Где-то далеко в белесом мареве полярного дня стрекотали очереди и машины возвращались пустыми. Каждый день.
Зеки строили военный аэродром — на том самом месте, где хоронили соловецких монахов. Раскапывали могилы, вскрывали гробы, выбрасывали трупы святых старцев («они были как живые, не тронутые тлением, будто вчера похоронили»). Во многих могилах находили золотые украшения, охранники присматривали, что получше, снимали с мертвых, кресты (и скалились: «В пользу государства»). Где-то готовилась финская война, аэродром строили день и ночь, и каждый вечер к лагерю подъезжали машины и вызывали по фамилиям..
В один из таких дней вызвали и Махиовецкого («Я уже ждал,— вспоминал он. — Пришел, значит, и мой черед»). Ехали молча —; это только в фильмах перед расстрелом. кричат лозунги. Машины остановились, узники спрыгнули; на землю — все, конец. Пулеметчик расставил сошки пулемета, долго смотрел в лица обреченных, наслаждаясь властью над чужими жизнями. Потом ' поднял пулемет, дал гулкую очередь в небо (в лагере слышали) и объявил: «Советская власть дарит вам' жизнь и в качестве, особой" милости отправляет строить комбинат в Норильске. Скажите большое спасибо, падлы, что у нас такая замечательная и добрая власть». Через два часа пришла баржа, Зевов загнали в трюм, а еще спустя 20 дней Иосиф Махновецкий в колонне зеков шел из Дудинки в Норильск.
К слову о спасительной силе юмора: , Василий, Коляда, тоже попавший в Норильск через «соловецкий расстрел», позже стал замдиректора комбината по строительству. Кто- то привез ему из командировки значок «Турист Соловков». Коляда обрадовался, смеялся как ребенок и всем с гордостью показывал на лацкан: «Смотрите, я — турист Соловков!». Люди пожимали плечами — странная выходка, а знающие молчали. И это была не блажь, а... впрочем, нам, не стоявшим под дулом пулемета, не понять.
Прошло три года. Иосиф Махновецкий трудился вагонооткатчнком на ' Шмндтихе. Где то в Ростове, в другом жизни, осталась семья (он ничего о ней не знал), шла война, немцы заступали. Фронту нужен был никель, никель, никель — и поэтому заключенных металлургов и горняков кормили хоть и не по фронтовым нормам, но хорошей пайкой. Это и спасало.
Его вызвали прямо из забоя. «Махновецкий? — спросил незнакомый военный, придирчиво его разглядывая .— рваный бушлат, дырявые сапоги и толстый толстый слой угольной пыли и сажи. — Поехали». Их ждала легковая машина — в то время на всем комбинате автомобиль был только у Завенягина. Все зеки об этом знали. Чтобы не пачкать генеральскую машину, военный достал откуда-то белоснежные накрахмаленные простыни, завернул в нйх Махновецкого и так, спеленатого, привез к Завенягинк.
На столе у Завенягина лежало личное дело Махновецкого, он листал его и расспрашивал, как работа, Как пайка, как условия (О семье не спросил — не из деликатности — все ж и так понимали, какая, к черту, у зека семья). «Иосиф Михайлович, — наконец, решительно сказал Завенягин (а Махновецкий про себя удивился — впервые за последние семь лет человек в погонах обратился к нему по имени-отчеству), — я прочитал в вашем деле, что вы хороший инженер-энергетик. Мы построили ВЭС 2 (энергостанцию), а специалистов нет. Предлагаю вам пойти главным инженером», Ответ Махиовецкого следует привести дословно: «Я десять лет честно отраббтал инженером, и за свои десять получил еще пятнадцать. Поэтому благодарю покорно за предложение, но отправьте меня, пожалуйста, обратно — норму я выполняю, пайку получаю, лучше я буду честным вагонооткатчнком, чем «нечестным инженером- вредителем».
Завенягин выслушал, захлопнул папку с делом, Махновецкого увели. Снова замотали в простыни, посадили в машину, но поехали не в лагерь, а куда-то в сторону. Махновецкий решил — расстреливать. Машина остановилась возле какой-то сторожки, вышел огромный крепкий зек, типичный украинец (с «щирыми» усами а-ля Тарас Бульба), молча взял Махновецкого за руку и ввел в сторожку. Посреди стоял большой таз с горячей водой — Махновецкого раздели, сунули в таз и полчаса «Тарас Бульба» усердно скоблил и чистил его, вымывая въевшуюся угольную пыль. Отмыв и вытерев насухо, зек куда то ушел, захватив его лагерные обноски. Вернулся, жестом приказал пройти в соседнюю комнату. 'Махновецкий вошел. На стене висел великолепный габардиновый костюм, модная мягкая шляпа, лаковые туфли. «Переодевайтесь», — мягко сказал таинственный зек, — это теперь ваше». Махновецкий — куда деваться? ехал-то на расстрел — влез в непривычную одежду. И это был уже не вагонооткатчнк-зек без фамилии, а главный инженер ВЭС-2 Иосиф Михайлович Ма¬хновецкий.
*
Несколько слов о том самом «Таинственном» зеке. Его звали Григорий Малоок, у Махиовецкого старшего он был дневальным, а для детей его стал просто «дядей Гришей» — Малоока дразнили нянькой, но он не обижался. На фронте под Москвой Малоок служил «слухачом» — была такая специальность: сидя на крыше дома, на слух засекать, не летят ли немецкие бомбардировщики, количество, направление, дальность — локаторов еще не хватало, да и «слухачи» обходились дешевле. Опять же, если самолеты прорывались, всегда можно было обвинить в этом солдата - «слухач, мол, неправильно слушает. После одного такого прорыва Малоок и отправился на десять лет в Норильск. После окончания срока за ним приехала жена — поразительной красоты украинка Наташа. Дети инженеров станции долго скучали по доброму и рассудительному дяде Грише.
*
ВЭС-2, первая в Норильске электростанция, считалась у зеков хорошим местом — это вам не угольный забой и не металлургическая печь: тихо, тепло, сухо. Как говорили в лагере .— «культурно». ВЭС облюбовали лагерные блатные — из уголовной элиты: электрики из них были те еще, но работать в «культурном месте» считалось престижным. Верховодил у блатарей рецидивист Васька Губа — специалист по складам и банкам, в большом авторитете человек. На нового главного инженера блатные , смотрели свысока — что это еще за контрик-вредитель прибыл командовать ими, честными урками? И резать его сразу или чуть погодя?
Махновецкий, усвоивший уроки лагеря, знал: не запустит в срок ВЭС расстреляют, начнет гонять блатарей — зарежут. Решил поговорить с Губой: их людей трогать не буду, у вас свои дела, я в них не лезу. Давай договоримся: я помогаю тебе, все, что своруете, может сутки лежать на станции. Сутки — и я сам буду покрывать, но чтобы через сутки все вывезли, А ты помоги мне — станция должна работать». Губа согласился. Блатари промышляли по своим делам (как то пригнали машину валенок, ссыпали в котельной, комендатура рыскала по всему лагерю, но на станцию Махновецкий их не пустил. «Никаких валенок здесь нет», — твердо сказал он, прекрасно понимая, что сейчас комендантский офицер отодвинет его, бесправного зека, найдет валенки и — не поможет ни Завенягин, ни Губа, ни Господь Бог, расстреляют и фамилии не спросят. Блатари его зауважали.Станция заработала. Й Иосиф Махновецкий остался жив. Его отметили в приказе по комбинату и наградили — скостив со срока полтора года. И — невиданная милость— разрешили написать семье.
Когда Махновецкого арестовали в Кисловодске, ого жена Полина была на ' восьмом месяце. Миша родился в Ростове, спустя несколько дней после его рождения мать вышибли с работы — в прокуратуре не могла работать жена человека, осужденного за экономическую диверсию (впрочем, за что посадили мужа, она долго не знала, Он просто уехал отдохнуть в Кисловодск и встретил ее через десять лет в Норильске). На 'руках остались семилетняя дочка Эвелина и Миша, младенец.
После ареста мужа в одночасье рухнула вся крепко налаженная жизнь: Иосиф был главным кормильцем, работал как проклятый, ждал сына. Жене рассказывал, как еще в девять лет устроился к богатому ростовскому приказчику, чтобы прокормить себя, мать и двоих сестер. Приказчик доверял пацану настолько, что, подвыпив, вручал ему выручку (тысячи две) — «Отнеси в банк». Полина смеялась и ахала, ожидая, что первый же встречный отберет у него деньги. Пока дойдет до банка (а взять пролетку боялся, потому что деньги хозяйские, потратить нельзя), весь обрыдается. Но хозяин его за это сильно уважал и к каждому празднику присылал Иосифу и его сестрам бричку с продуктами из своей лавки.
Теперь не было ни доброго хозяина, ни мужа, ни продуктов — были нищета, пустота и неизвестность/ Кончилось тем, что Полина, которую нигде не брали на работу, пришла к прокурору, положила гол полугодовалого Мишу, на, сказала. Прокурор кормить сына врага не стал, но помог дальний знакомый отца — Билежицкий, директор ресторана. Время от времени в двери Махновецких стучали и оставляли пакет с хлебом и колбасой. Так и жили. И никто больше не интересовался, как живет Полина Махновецкая с двумя детьми, хотя до ареста мужа в квартире на углу Энгельса и Ворошилова друзей и знакомых было много.
Вот, кстати, удивительная история еще и про эту квартиру. Много лет спустя Эвелина — старшая дочь Полины, приехала в Ростов с мужем, привела его к своему, муж пригляделся и ахнул: «Кинотеатр «Буревестник»! Да я ж этот дом, когда отступали в сорок первом, сам взрывал!» Чего только не бывает.
*
Гитлер объявил войну, и уже через три месяца его армия подошла к Ростову. В городе началась эвакуация, больше похожая на бегство. Уехала и Полина — сначала в Грозный, оттуда в Киргизию, в Пржевальск. В маленьком, вросшем в землю глиняном домике они жили всемером — Полина, дети, сестра мужа с сыном и ее родители. С большими трудами ей удалось устроиться в контору «Плодовощторга» — зарплату не платили, зато каждый день женщины собирали на складе брошенные морковки, чахлые кочанчикн капусты и варили борщ — бидончик этого борща был завтраком, обедом и ужином для всей семьи. Потом разбили огород под окнами, дрались с соседями за место у ручья, но голодали по- прежнему.
Дед, успевший кое-что захватить, когда бежали из Ростова (у Полины было лишь то, что на ней, и три года она одну юбку), пошел набазар, за золотые часы и сторговал молочного поросенка. Весь вечер обсуждали, куда уложить поросенка и чем его кормить, он стал больше даже, чем членом семьи — надеждой на спасение в холодную киргизскую зиму. А ночью поросенок сбежал — оглохшие от горя Махновецкие несколько дней бегали по городу, но далеко ли в голодном Пржевальске убежит молочный поросенок? Ощущение безысходного горя после пропажи поросенка стало чуть ли ие первым ярким чувством в жизни четырехлетнего Миши Махновецкого.
В четыре года он; уже помогал семье — вместе с сестрой брали ведерко и поджидали, когда с поля погонят коров. Подбирали теплые коровьи лепешки, несли домой — мама сушила навоз, лепила кизячные кирпичики для печи.
Из блокадного Ленинграда приехал дядя — известный химик Абрам Левин. В Пржевальске не было чернил — Левин построил во дворе какой-то примитивный перегонный куб, варил чернила и разносил по конторам, немного помогал Полине. Потом списались с сестрой, жившей в Сызрани. Она и позвала Полину к себе, Ее мужа, немца, арестовали в первые дни войны, но саму не тронули, оставив работать юристом в поселке Кашпир-рудник. Левин и посоветовал Полине — поезжай На дорогу купил племяннику ботинки — красивые такие. Миша так трясся над этими ботинками, что, когда нх машина заночевали недалеко от Фрунзе (был приказ — почыо все мосты закрывались), прежде чем лечь спать, связал ботинки шнурками, и повесил па. дерево. А проснулся уже во Фрунзе. Ботинки остались в киргизской степи, а к тетке Миша Махновецкий прибыл как есть — босиком. Тетка обула его в ботинки немца мужа, одела в его пиджак, Миша вышел во двор — голова утонула в пиджаке, , а из под метущих пыль рукавов торчат носы щегольских штиблет...
*
Отца он знал только по рассказам матери и сестры. Отец, разминувшийся с ним всего на месяц, жил и работал где-то в далеком Норильске. Норильска еще не было ни на одной карте, поэтому и название это, и отец — все было каким-то ирреальным, словно придуманным. Откуда-то из этой придуманной ненастоящей, жизни с оказией приходили затертые короткие - письма — мать перечитывала их и прятала. Миша воспринимал это как темную игру — да и много ли он понимал в свои шесть лет. Поэтому, когда муж написал Полине, что ему разрешили, чтобы семья приехала в Норильск (фантастическая милость для зека), и она стала собираться в дорогу, Миша все еще не верил, что увидит отца.
«Серго Орджоникидзе» был едва ли не самым лучшим пароходом на Енисее (а всего их было четыре — еще «Иосиф Сталин», «Мария Ульянова» и «Спартак»). Тогда, в 46 м, после войны семьям «врагов народа» дали какие-то послабления — за отсидевшими свой срок можно было приезжать в Дудинку. И трюмы старого парохода были забиты — за своими отцами, мужьями и братьями ехали многие. Когда показались дома Дудинки и толпа встречающих на берегу, все высыпали н| палубу, перегнулись через борт, и уже никакие силы — ни мат капитана, ни уговоры матросов — не могли их оторвать «Орджоникидзе» опасно накренился И швартовался так — под углом градусов тридцать.
Полина смотрела в толпу мужчин на причале и не видела мужа. «Махновецкий есть?» — крикнула она..Толпа раздалась, вышел приземистый хитроглазый мужичок, хлопнул себя по кепке: «Я за Махновецкого!» Подошли еще двое (держа в руках полинялую фотографию Полины — откуда взяли?): «Вы жена Иосифа Михайловича? Вы в какой каюте?». Полина ничего ие могла понять, кинулась за вещами — и остолбенела: каюта совершенно пуста, ни чемодана, ни тряпочки — все вынесли. Из ступора ее вывел тот же хитроглазый — мол, не волнуйтесь, ваши веши уже перенесли, пожалте в здание порта.
В длинном портовом бараке, куда они пришли, горкой сложены вещи, стоит грубый стол, а на столе — спирт! огурцы! рыба! американская тушенкка! и незнакомый улыбающийся зек с заячьей губой (тот самый Васька Губа, сели помните) радушно приглашает-- откушайте, гости дорогие, с дороги. Какое, тут; «откушайте» — Полина не могла понять, с чего бы им такое внимание, но Миша Махновецкий тут же забрался, ему дали большую четырехугольную банку тушенки и он ее мигом опустошил. Отвалился от стола; вышел с матерью на воздух — и даже не сразу сообразил, почему она закричала и бросилась на грудь незнаемому высокому человеку.
Для Миши Махновецкого, будущего Михаила Иосифовича, первый день в Норильске был полон многих- событий: — он впервые плыл на пароходе,,, впервые попробовал тушенку и впервые увидел отца. Тушенка то его, кстати, чуть не погубила; через несколько минут у мальчика начался просто. вулканический понос, Мама перепугалась, а Васька Губа с виноватым, видом разводил руками и поминутно водил Махновецкого-младшего ц ближайшие кусты.
Их поселила в бараке под Шмидтихой — считалось, что в нем хорошие «квартиры» (трехкомнатные клетушки, разделенные фанерными перегородками), хотя сам барак стоял на окраине лагерного кладбиша, Миша с сестрой пошли собирать цветы — по всему кладбищу густо цвели жарки — - и сразу же наткнулись на свежую могилу; в неглубокой яме лежали трупы в рваном и прелом нижнем белье, чуть присыпанные землей (потом несколько раз видел: ночью приезжали машины, ссыпали трупы, потом укладывали их штабелями в ямы — для экономии места. Сколько их лежит под Шмидтихой — знает один Бог).
Норильск тогда состоял из одной короткой улицы — Севастопольской. Рядом строили будущий гастроном «Москва» (позже Махновецкие переедут в этот дом), а дальше лежала тундра (и мама, узнав, что сын с друзьями собрался идти на рыбалку на. Щучку, пугалась: с Боже, это ж такая глушь! И думать не смей заблудишься!»).
В сентябре Миша пошел в первый класс. Учитель Иван Иванович Земнухов — «он был нам как отец, вернее так отец номер один, потому что дома оставались отцы номер два». Дети зеков и конвоиров учились вместе — вообще, никто не выяснял, у кого отец сидит, а у кого охраняет. Лагерь был как бы здесь и как бы его не было: пацаны играли на улице, кто нибудь кричал: «Заключенных ведут!» — и все бежали за колонной до самой лагерной вахты, и никто их не отгонял, разве что начкар хмуро грозил пальцем. Для пацанов, норильских детей сорок шестого года, это была игра — бегать за лагерной колонной.
(Позже, когда уже переехали в «Москву», Миша видел с балкона: на площади строили новый этап, мат, лай овчарок, выстрелы в воздух — и вдруг начальник конвоя рассвирепев, положил весь этап — „тысячи полторы — на. землю, прямо в лужи и грязный снег. Зеки покорно лежали; как раз на том месте, где после поставили памятник Ленину.. Вечером Миша возмущенно рассказал об этом отцу. Тот промолчал и пожал плечами — он и не такое видел).
В декабре 46го отца освободили — точнее, из разряда заключенных он перешел в сословие вольных без права выезда из Норильска (а он работал уже главным инженером «ТЭЦстроя»). Гуляли до утра — Губа раздобыл где-то целую бочку спирта. А один из друзей подарил Махновецкому-старшему десяток . куриных яиц — в Норильске они ценились на вес золота, а отец, 'большой любитель яиц, последний раз ел их еще в тридцать седьмом. И долго еще друзья привозили из отпуска по сто— двести яиц — угощение. Это считалось невиданным деликатесом — прозаическую глазунью вкушали в благоговейном молчании, как какие-нибудь гурманы дегустируют, изысканные блюда. Потом Махнбвсцкому привезли кур и петуха, а он в кладовке соорудил курятник, но петух' был. вял. и апатичен, а несушки, отложив яйцо, тут же принималась склевывать скорлупу — от северного авитаминоза, видать.
Миша учился так себе —| зеки смастерили ему велосипед (предмет черной зависти — велосипедов в Норильске не было), и он днями напролет гонял по единственной дороге — из Норильска в соцгород. И догонялся — на полном ходу врезался в камень. Нога распухла,' врач в больнице, знаменитый Родионов (бывший личный врач Горького; как-то, уже | Норильске, привезли зека — из груди торчал нож. Родионов спас его, сделав уникальную операцию на сердце — об этом не сообщали газеты, рассудив, что йечего прославлять человека с таким прицепом — лагерь, срок и клеймо «врага народа»), покачал головой, велел везтн на операцию' в Красноярск. -Туберкулез кости не подтвердился, слава Богу, Миша Махновецкий вернулря в школу — и. стал знаменитостью.
Он рос хулиганом, но его опасались трогать — известный на всю округу Витька Леонов, встретив его с толпой на улице и узнав, что он сын самого Махновецкого, уступил дорогу.
Открылась новая школа — первая в городе. Умер Сталин — Норильск был в трауре, в школе возле сталинского бюста круглосуточно несли «вахту здоровья» пионеры, выстаивая по нескольку часов с воздетой в салюте рукой. На линейке, когда объявили о смерти Сталина, одна девочка (звали ее, кстати, Сталина) рухнула в обморок. И только Женя Херсонский ходил, улыбаясь, и говорил: «Дураки вы, радоваться надо». И его близкий друг, Миша Махновецкий, тогда поссорился с ним — вся страна в горе, а ты радуешься! А потом вернулся домой, где Махновецкий-старший вместе с начальником химцеха Шиковым (тоже зеком) сидели под репродуктором и пили водку с каким-то мрачным отчаянным весельем. Миша гораздо позже понял, в чем дело — Сталин умер, а они, которых Сталин пытался сгноить, сидят и пьют водку. Это ли не победа?
Начиналась новая жизнь. Бориса Вениаминовича Херсонского, отца Жени, вызвали в Москву — на реабилитацию. Он прислал телеграмму: «Орден вернули. Обещали вернуть машину. Телеграфируй — брать машину, или лучше, деньгами». Позже выяснилось, что насчет машины он пошутил, но весь Норильск обсуждал — орден вернули! реабилитировали! значит, что-то меняется? У многих одноклассников Миши отцы подавали на реабилитацию. И потом пошло: о! и этот невиновен! и того оправдали! и тому вернули ордена и медали! а тому лично министр жал руку и говорил, какой он ценный специалист, п как партия нуждается в <брак оцифровки>
Кстати, <...> кто кем стал. Сергей <...> - главный энергетик комбината, Нора Копелович — кандидат паук в Москве, Женя Вязунов — физик, кандидат наук, Слава Даиильчснко —. прокурор по особо важным делам, Витька Леонов (тот самый урка, гроза округи) — доктор наук, завкафедрой п КИЦМА. Классом младше училась Тамара Шеломснцова будущая жена Анатолия Филатова, Миша Махновецкий стал заместителем директора медного завода.
Барак под Шмидтихой, где в 46 м Михаил Иосифович Махновецкий начинал свою норильскую биографию, снесли. Возле бывшего лагерного кладбища стоят часовня и крест. Снесли и бывшую контору комбината, где Завенягин беседовал с зеком Махновецкнм-отцом. На месте первой норильской школы — автобусная остановка. Сторожка, в которой «нянька» Малоок мыл будущего-главного инженера ТЭЦ, тоже сломана — там сейчас проходная ТЭЦ-1. А в Щучке больше нет рыбы. В Норильске больше нет лагерей. И это совсем не тот город, но торий знали отец и сын Махновецкие. Дети Михаила Иосифовича — Борис и Александр, мой ровесник, — знают уже совсем другой Норильск.
Умерли Махновецкий-старший, Полина, Земнухов, Коляда, Ванька Губа, уехали Брилев, Лукьянов, Филатов, уезжает Махновецкий. Все меньше людей, кому есть что рассказать о норильской земле, кому есть что вспомнить, с чем сравнивать нашу жизнь и сегодняшние заботы. Мы-то, слава Богу, едим глазунью сжсдневно и детей не одеваем в пиджаки арестованных родствспннков. Но лучше ли мы от этого? Умнее? Чище? Подумайте.
Дай вам Бог, Михаил Иосифович, долгих лет жизни. И не забывайте Норильск.
В. Толстов.
Заполярный вестник 08.02.1997