Михаил Николаевич Шорохов, записки которого об Игарке начала 30-х годов мы начинаем сегодня печатать, родился в 1904 году в Красноярске в семье кочегара паровоза, вырос на берегу Енисея.
Пятнадцатилетиям подростком начал работать маляром в железнодорожных мастерских. В конце декабря 1919 года в составе вооружённого отряда рабочих железнодорожных мастерских и водного транспорта участвовал в боях против колчаковцев, наступавших на Красноярск. В феврале 1920 года вступил в комсомол, был чоновцем, участвовал в борьбе против белогвардейско-кулацких банд. В 1922 году принимал участие в ликвидации банды атамана Соловьёва в Хакасии.
В 1923 – 1925 годах плавал кочегаром и матросом на енисейских пароходах, вступил в партию. В конце 1925 года Красноярский горком ВКП(б) направил его, молодого коммуниста, на чекистскую работу. В 1929 году окончил годичные курсы усовершенствования при Высшей пограничной школе ОГПУ в Москве. В 1931 году был направлен в Игарку уполномоченным ОГПУ по Карской экспедиции, а в следующем году назначен начальником Игарского горотдела ГПУ. До ухода на пенсию работал на руководящих должностях в органах госбезопасности. Полковник в отставке. Живёт в Иркутске.
В июле 1930 года я познакомился с Борисом Васильевичем Лавровым, старым большевиком с дореволюционным подпольным стажем, недавно назначенным председателем акционерного общества «Комсеверопуть» Наркомвнешторга СССР. Он строил Игарку, в Красноярске был по делам и зашёл к нам, в окротдел ОГПУ, вместе с начальником Красноярского отделения «Комсеверопути» Иголкиным. Высокий, плотный, с бритой головой и подстриженными на английский манер усиками, он производил впечатление человека общительного, энергичного, решительного. Я сказал, что ещё с 1923 года знаком с Енисейским севером и Карскими экспедициями — плавал матросом на пароходе «Иртыш» и кочегаром на большом двухтрубном пароходе «Кооператор». Борис Васильевич рассмеялся и сказал, что очень рад познакомиться с человеком, знающим Север. Рассказал о строительстве Игарки.
...Летом 1929 года на пустынном берегу Игарской протоки Енисея поднялись первые бараки и дома, к зиме построили двухрамный лесопильный завод и кочегарку. Прибывший с красноярских и Маклаковского заводов экспортный пиломатериал перегружали на иностранные пароходы на рейде прямо с барж. Отправив последний лесовоз за границу, Лавров организовал работу остающихся на зимовку людей, которые строили дома из бруса и готовили котлован под электростанцию. Потом вылетел с пилотом Борисом Григорьевичем Чухновским на гидросамолёте «Дорнье-Валь», принадлежавшем «Комсеверопути», в Красноярск. Там самолёт, обшив досками, оставили зимовать на Телячьем острове (позднее остров Молокова, там была создана гидроавиабаза).
В октябре 1930 года Сибирский край разделили, Енисейский север отошёл к Восточно-Сибирскому краю с центром в Иркутске. В мае 1931 года я был назначен уполномоченным ОГПУ по Карской экспедиции и в июне вылетел первым рейсом на гидросамолете «Дорнье-Валь» с экипажем Яна Степановича Липпа в Игарку. С нами летел первый секретарь Восточно-Сибирского крайкома партии Фёдор Георгиевич Леонов.
В Игарской протоке плавали льдины и брёвна из развалившихся штабелей. Удобным для посадки оказался небольшой участок акватории возле острова, на котором находился совхоз «Полярный», вернее, тогда ещё подсобное хозяйство. Было три часа ночи. Нас встречали на катере начальник североенисейских предприятий «Комсеверопути» Николай Васильевич Никольский с женой Инной Николаевной и директор лесокомбината Стерэ — коммунист с 1918 года, бывший латышский стрелок.
Переправились на берег, немного отдохнули и пошли знакомиться с Игаркой. Тут было уже больше пяти тысяч рабочих, весной пустили второй, шестирамный лесозавод, но он работал с перебоями: бассейн, через который по транспортёру подавали лес на распиловку, не держал воду; брёвна подвозили на лошадях нерегулярно.
Центральная улица Портовая была устлана брусьями, под которыми лежали брёвна. Зашли на лесозавод, побывали на электростанции, в котельной и мехмастерских, на бирже пиломатериалов.
На следующий день по дороге на лесозавод нас перехватили двое пожилых рабочих, прослышавших о нашем приезде. Пожаловались, что инженеры и техники больше недели безуспешно бьются с бассейном, а их советов и предложений не слушают, отмахиваются. Пошли к бассейну. Там были Никольский и Стерэ. Рабочие ещё раз высказали свои предложения. Сделали, как они советовали, и на следующий день бассейн заработал. Все были довольны, начальство улыбалось. Леонов подсказал Стерэ, что нужно премировать рабочих, о чём и был издан приказ. Рабкор комсомолец Иван Ильин написал заметку, редактор игарской газеты «Северная стройка» Михаил Вигалок сразу её напечатал.
Леонов провёл партийно-комсомольское собрание, хозяйственный актив и улетел в Иркутск. Меня, как уполномоченного, просили усилить контроль за работой лесозаводов и принять меры по сохранению лесоэкспортных материалов от пожара.
Через неделю прилетел Б. В. Лавров, мы вместе работали дней десять, готовились к
приёму иностранных лесовозов. На самолёте Я. С. Липпа решили слетать на Диксон,
разузнать ледовую обстановку. С нами полетел и специальный корреспондент
«Известий» Макс Зингер. В Карском море стояли сплошные ледовые поля, но второй
пилот Георгий Страубе, много летавший в Арктике с Чухновским, сказал, что скоро
начнутся подвижки.
Вернувшись в Игарку, узнали, что объём по лесоэкспорту на 1932 год будет
увеличен, лесозаводы должны дать два плана. Нужны рабочие, и срочно, а где их
навербовать быстро?
Жили мы в одной комнате при поселковом Совете, гостиницы ещё не было. Вечерами делились всякими воспоминаниями. Однажды я рассказал Лаврову о красноярских «Столбах», он очень заинтересовался, договорились, что сходим туда вместе следующим летом. О многом за неделю переговорили и как-то незаметно сблизились и подружились. Договорились, что утром Борис Васильевич полетит в Иркутск к Леонову просить помощи в рабочих, внести предложение о возможностях переброски из Енисейского района рабочих-спецпоселенцев. Но вылет неожиданно задержался дня на три-четыре. Секретарь окружкома партии А. Е. Пермяков радиограммой сообщал из Дудинки о вспыхнувшей в оленеводческих стадах эпизоотии сибирской язвы. Лавров показал радиограмму и сказал:
— Надо помочь, давай слетаем к ним, захватим бочки две нефти.
В Дудинке нам дали проводника — долганина Романа Бархатова. Полетели на север к
стадам. По рекам Пясине, Дудыпте и Боганиде сделали два облёта.
Лётчик-наблюдатель Лев Петров заметил в бинокль костёр и оленеводов-долган. Наш
проводник закричал:
— Вон они бегают, думают, что это бог летит, а это я лечу, Роман Бархатов!
Приводнились на Дудыпте поблизости от берега, где горел костёр. Это был первый самолёт в тех краях! Вёдрами носили нефть, заливали трупы павших оленей, обложенные дровами, жгли костры. Здоровых оленей пастухи угнали на север, в глубь тундры. Лавров посоветовался с ветфельдшером Рейхманом и зоотехником Сашей Макарьевым, которых мы привезли. Те заверили, что всё будет в порядке. Решили послать самолёт в Дудинку ещё за нефтью. Липп быстро привёз две бочки. Ночью, благо было светло, вернулись в Дудинку. Рейхман, Макарьев и Бархатов остались.
Возвратившись из Дудинки, Лавров в тот же день улетел в Красноярск, оттуда поехал в Иркутск, затем в Москву. Через несколько дней он вернулся в Игарку с решением Москвы, обязывающим красноярские власти перевести в Игарку до сентября две тысячи семей «спецпоселенцев» из Енисейского и других районов.
Пошли мы с Лавровым и Никольским выбирать участки для двух «спецпосёлков». Один выбрали за Медвежьим логом, второй — по другую сторону от центра Игарки. Прорабом строительства назначили инженера Жарикова. Выделили рабочих. За неделю расчистили участки от кустарника и мелкого леса, подвезли брёвна, выкопали ямы и уложили венцы под строительство бараков, начали возить брус.
В августе Лавров работал в Красноярске. Он договорился с директором кирпичного завода об отгрузке кирпича, необходимого для печей в «спецбараках». Снабженцы Красноярского отделения «Комсеверопути» заготовляли гвозди, железные печки, паклю и всё необходимое строителям. Борис Васильевич договорился о своевременной отгрузке свежих овощей — картофеля, капусты, моркови. Лаврова в Красноярске знали и уважали, руководители предприятий и организаций шли ему навстречу.
Вскоре в Игарку начали прибывать на пароходах и баржах спецпоселенцы с семьями, то есть раскулаченные... Встречали мы их с Никольским и председателем рабочкома Березиным. Собрали мужиков, отцов семейств, объяснили, что зима на пороге. Выбирайте, мол, бригадиров, вот вам прораб Жариков, и приступайте к строительству жилья на подготовленных участках. Поживите пока неделю на баржах.
Работа закипела в две смены. Через неделю возвели два барака за Медвежьим логом и один возле строящейся радиостанции Наркомата связи. Строители разместились в бараках, а семьи, имеющие малолетних детей, поселили в здании кинотеатра, где скамейки для зрителей превратились в кровати.
Сооружали по две бани на каждый «спецпосёлок», мужскую и женскую; дома для медпунктов и медперсонала; пекарню и при ней хлебный магазин. Вот таким жильём к ноябрьским праздникам обеспечили всех прибывших. Дети ходили в школу на центральном посёлке.
В начале августа пришёл первый пароход из Англии. На нём прибыл советский
торгпред Орловский, привёз большую партию натуральных соков, лимонных и
апельсиновых, сгущённого молока и сливок, даже шоколад двух сортов. Всё это
зимой продавалось по норме, хватило до весны. Ленинградские пароходы «Сакко» и
«Ванцетти» доставили много тонн муки двух сортов, в том числе высшего, и
различных круп, мясные консервы, сыр разных наименований и другое
продовольствие. А также промышленные товары — зимние пальто, валенки, шерстяные
костюмы, детскую одежду, обувь фабрики «Скороход», сотню пружинных патефонов и
всевозможные пластинки в большом количестве, учебники и тетради для школьников.
Енисейские речники доставили, кроме строительных материалов, много овощей,
которые совхоз «Полярный» сумел сохранить, и всю зиму население получало их в
достаточном количестве.
Всё это было результатом большой заботы о людях Б. В. Лаврова, который
мобилизовал на эту широкую снабженческую деятельность Красноярский и другие
отделы «Комсеверопути», постоянно контролировал её.
Карская экспедиция 1931 года закончилась успешно, за границу отправили 9 тысяч стандартов, добротного пиломатериала. Командировка моя закончилась, я вылетел в Иркутск. Но в Туруханске мне вручили радиограмму. Предписывалось вернуться в Игарку, принять участие в работе оргбюро и оргкомиссии по созданию городских органов — партийного, советского и других, в том числе городского отдела ОГПУ, начальником которого меня уже утвердили. В начале октября в газете «Северная стройка» было опубликовано постановление ВЦИК о преобразовании рабочего посёлка Игарка в город. Стали готовиться к партийной оргконференции и выборам в горсовет.
Партийная конференция открылась 15 декабря в домике, где располагался красный уголок лесокомбината. Снаружи он был украшен кумачовыми лозунгами, а внутри плакатами и диаграммами, фотографиями передовиков производства. Делегатов было не более пятидесяти, столько же приглашённых. Были представители Таймырской окружной парторганизации и Туруханского района. Запомнилось выступление Петра Болина, энца, недавно принятого в партию, председателя Дудинского райисполкома.
— Три года назад здесь ещё были болотистые берега и мелкий кустарник. Но пришли русские рабочие, и теперь вырос город с лесозаводами, электростанцией, школой, больницей. Сюда идут морские пароходы из других стран за лесом, значит очень хороший сибирский лес. У нас в тундре пока что шаманы да кулаки ведут вражескую работу, запугивают одурманенный народ. Только Советская власть и большевики несут нам светлую и культурную жизнь.
Его выступление зал принял под бурные аплодисменты.
На первой окружной партконференции в феврале 1932 года Болина избрали в бюро
окружкома, а вскоре он стал заместителем председателя окрисполкома; он был также
членом Комитета Севера при президиуме ВЦИК.
Итак, Игарка стала городом. Меня избрали членом бюро горкома партии. Шло большое строительство. Ещё в ноябре начали строить здания управления порта, конторы лесокомбината, горкома партии и горисполкома, Госбанка и других организаций, а также жилые дома для работников порта. Продолжалось сооружение городского Дома культуры, клуба лесокомбината со спортзалом.
Спецпоселенцы освоились, приводили в порядок бараки, которые летом 1932 года начали давать осадку. Никольский разрешил желающим строить восьмиквартирные дома, выдавать бесплатно строительный лес и пиломатериалы, не пригодные на экспорт. За границу пилолес отправляли, как говорится, без сучка, без задоринки; об авторитете на международном рынке все очень заботились. Лесозаводы работали зимой в две смены, летом в три. Строители тоже не отставали. На всех участках вербованные рабочие и спецпоселенцы трудились слаженно, дружно, без прогулов. Не было разделения как в труде, так и в зарплате. Заработки были хорошие. Не случайно к спецпоселенцам приезжали родственники и оставались на постоянную работу. Каких-либо антисоветских проявлений или высказываний со стороны вербованных и спецпоселенцев за два года моей работы в Игарке не зафиксировано, арестов не было.
Лавров следил за работой игарчан. Никольский постоянно докладывал ему в Москву по радиостанции «Комсеверопути», а потом направлял подробные отчёты.
Но неожиданно у соседей случилась беда.
В апреле 1932 года в Авамском и Хатангском районах Таймырского округа вспыхнуло вооруженное восстание, в котором участвовало до 700 человек. Используя социально-экономическую и культурную отсталость и неграмотность населения, недостаточную массово-политическую работу партийных, советских органов, грубые ошибки при проведении мероприятий раскулачивания, пясинский шаман Роман Дмитриевич Бархатов, имеющий образование (немного учился в первые годы Советской власти в Красноярском педтехникуме), явился вдохновителем и главным руководителем антисоветского выступления. Пользовавшийся авторитетом среди шаманов и кулаков, называвший себя «профессором религии», Бархатов разъезжал от станка к станку. Он и его активные пособники подняли население на борьбу против представителей Советской власти. Зверски убивали и расстреливали коммунистов, комсомольцев, не только русских, но и своих земляков. Грабили торговые фактории, забирали промышленные и продовольственное товары, охотничьи нарезные винтовки и боеприпасы. Разграбили оленеводческий совхоз, а директора, коммуниста Степанова, расстреляли.
Сформированный окружкомом партии и окрисполкомом отряд в 27 человек, выехавший на усмирение, был встречен озлобленно. Потеряв убитыми в перестрелке двух бойцов, отряд отступил в Дудинку. Органов ОГПУ в то время в округе не было, а семь милиционеров на участках были бессильны что-либо сделать, да к тому же двое были убиты в первые дни восстания. На просьбу руководителей округа о помощи зам. начальника ОГПУ по Восточно-Сибирскому краю Зирнис по радиотелеграфу приказал мне, начальнику Игарского горотдела ГПУ, сформировать отряд и немедленно выехать в Дудинку на ликвидацию восстания. С отрядом из коммунистов и комсомольцев в 52 человека 24 апреля выехали. 1 мая были уже в посёлке Норильск и приступили к розыску двух бандитских группировок и пресечению их дальнейших действий. К тому времени уже погибли 24 человека.
Враждебные действия бандитов были прекращены, назначенные из кулаков и шаманов князья от власти отстранены, восстанавливалась Советская власть. Главный руководитель восстания Бархатов, бежав на Диксон, сдаться отказался и в перестрелке был убит. В ответ на моё обращение от имени крайкома и крайисполкома восставшие приступили к мирному труду, прекратив сопротивление.
В сентябре, забрав жену и дочку, я вернулся из Иркутска в Игарку. До этого я год колесил по Северу без семьи. Уходили за границу последние лесовозы. В городе был Лавров, мы встретились на причале, обнялись.
— Жив, курилка, — сказал он. — а то распустили слух ещё в конце мая, что ваш отряд разбит… Слушай, а это не тот ли Бархатов поднял восстание, что летал с нами проводником на сибирскую язву?
Я подтвердил.
— Помнишь, он кричал: они думают, что это бог летит, а это я, Роман Бархатов? — спросил Лавров. — Вот он и есть главный шаман тундры.
Летом 1933 года я летел на самолёте А. Д. Алексеева на Диксон, в полёте познакомился с партийным работником Валентиной Петровной Остроумовой, летевшей в Дудинку. Её сопровождали двое, один из Комитета Севера при ВЦИКе, другой из политотдела Главсевморпути, недавно созданного. Я был в форме, с ромбом в петлицах. Она спросила: «Вы тоже в командировке?» — я представился, и она тут же сказала:
— Как так получилось, что в глухой тундре вспыхнуло восстание, шаманы и кулаки распустились?
Я коротко объяснил, и она рассказала, что работала на Алтае, в Тулунском
окружкоме партии, в то время в Сибири нередки были бандитские выступления во
главе с бывшими белыми офицерами.
Возвратившись с Диксона в Игарку, я снова встретился с ней в горкоме. Худенькая,
коротко подстриженная «под мальчика», очень энергичная, она въедливо вникала в
дела. Спросила меня про нового начальника Северо-Енисейских предприятий
Нацаренуса. Я сказал, что он очень энергичный, общительный работник, не в пример
Никольскому, который тих, неразговорчив, хотя дело и знает. У нас оказалось с
ней немало общих знакомых.
Летом 1936 года, работая начальником Черемховского горотдела, я встретил бывшего
секретаря Игарского горкома партии Шабалова, снятого со своего поста, он сообщил
мне, что передал дела Остроумовой.
Валентина Петровна возглавляла Игарский горком партии, будучи одновременно начальником Игарского политотдела Главсевморпути, в 1935-1937 годах. Энергия, умение быстро найти главное звено в цепи каждодневных проблем, властно, но без шума и нервозности организовать дело, забота о людях — этим и многими другими замечательными качествами она снискала большое уважение игарчан. Только небольшой штрих её многообразной деятельности: оценив и развив идею Б. В. Лаврова, она добилась, что в Игарском совхозе стали выращивать в открытом грунте овощи — картошку, капусту.
Овощи на Севере — это жизнь. Вспоминается, как осенью 1932 года из-за неразворотливости Красноярского отделения «Комсеверопути» и совхозов картофель и другие овощи были доставлены в Игарку подмороженными и очень поздно. Они стали быстро портиться, гнить. И в марте 1933 года в городе стала свирепствовать цинга, настоящая эпидемия.
Запросили помощи в Красноярске, в Москве у Лаврова. Вскоре прилетел, пробившись
сквозь сильную пургу, первый самолёт полярного лётчика Василия Сергеевича
Молокова, доставивший три бочки солёной черемши и несколько мешков чеснока. Всё
доставленное было взято под строгий контроль врачами и председателем
рабоче-крестьянской инспекции коммунистом Романовым. Черемшу давали по запискам
врачей, как лекарство по рецепту, по небольшой эмалированной чашечке. Дней через
десять Молоков прилетел опять, привёз лук, чеснок. В совхозных теплицах к тому
времени появился зелёный лук, редис, и даже огурцы. Всё это шло для лечения
больных. Так и справились с цингой; конечно, не обошлось без смертельных
случаев.
Молоков в тот раз привёз мне из Москвы подарок корреспондента «Известий» Макса
Зингера — только что вышедшую книгу Николая Островского «Как закалялась сталь».
Прочитав, я передал её секретарю комсомольской ячейки лесокомбината. Книга
переходила из одной ячейки в другую, читалась коллективно. Ребята из горкома
комсомола обиделись на меня: почему не дал книгу вначале им. В конце концов «Как
закалялась сталь» дошла и до них, и до работников горкома партии; читали по
ночам.
В городском клубе работали драмкружок, духовой оркестр, прохожие постоянно слушали музыку. Читальный зал при библиотеке был всегда полон. Книга Островского ходила из рук в руки, наконец я отдал её в библиотеку. С первым пароходом речной навигации десять экземпляров этой замечательной книги поступили в горком комсомола, все они тоже были переданы в библиотеку.
Молодёжь жила дружно, не разделяясь на завербованных и спецпоселенцев. Танцы в клубе были бальные, пляски — народные. Драки и хулиганство были редки, милиция жила беззаботно.
Книгой Николая Островского заинтересовались молодые английские и норвежские моряки. Дали её переводчице, она и проводила громкие читки на иностранных судах.
В декабре 1932 года было создано Главное управление Северного морского пути при Совнаркоме СССР, и «Комсеверопуть» весной 1933 года ликвидировали. Борис Васильевич Лавров возглавил в Главсевморпути управление по развитию хозяйства и культуры народностей Севера. В Игарке последний раз он был в июле, перед морской навигацией. Зашёл ко мне в горотдел, увидев на мне валенки, удивился. Я объяснил, что ревматизм замучил, который здесь, на Севере, подцепил. Уезжаю в Иркутск на лечение, там и работать буду.
— Вот и я тоже расстаюсь с Игаркой. — сказал Лавров. — назначили начальником Ленской морской экспедиции, будем пробиваться в Тикси, открывать с моря далёкую Якутию. Может, ещё придётся построить небольшой городок где-нибудь в Арктике. Люблю я новые интересные дела.
За чашкой чая о многом переговорили. Я рассказал историю с «музыкальным ящиком».
После событий в тундре и открытия совпартшколы в Игарку стали приезжать родственники к курсантам. Первыми приехали колхозники с Хантайки, председатель нацсовета долганин Егор Горонок и Яков Анциферов. Как давние знакомые, зашли ко мне. За обедом я завёл патефон, слушали музыку духового оркестра, марши, а на обороте пластинки — речь В. И. Ленина «Что такое Советская власть». Гости быстро разобрались в словах Ленина и спрашивают меня: «Где купить музыку и «музыкальный ящик»? Помог я им купить патефон и пластинок десятка два, но с речью Ленина не было в продаже, подарил им свою.
Приехали Егор и Яков домой, завели патефон. На музыку в чум Егора быстро набежали соседи из стойбища. Слушали речь Ленина, переглядывались, говорили: он живёт далеко, а всё слышно.
Через неделю-другую о «музыкальном ящике» заговорила вся тундра. Ежедневно приезжали за 200 километров, чтобы послушать музыку и «говорки» пластинок. Закопчённый чум превратился в концертный зал. Приехал со станка шаман Ямай. Увидел в чуме портрет Ленина, снял шапку. Горонок говорит ему: это Ленин. Послушал шаман речь Ленина, музыку и говорит: «Теперь шибко худо стало жить нам, шаманам, народ перестал нас слушать и Романа нет, кто поможет?» И добавил: «Ленина будем слушать, говорят мужики, он хороший».
Получил я 1 мая открытку с поздравлением и письмо из Дудинки от Саши Веселкова, заведующего культпропотделом окружкома партии. Он писал: «Наделали Егор и Яков хлопот нашим торгашам со своим «музыкальным ящиком». Приходят охотники сдавать песца и просят музыку и портрет Ленина, а их нет, ругаются: поеду в Игарку, там куплю.
Вот так неграмотные в прошлом жители тундры познавали культуру. Соберутся в зимнюю длинную полярную ночь и, сидя у дымного костра, слушают «музыкальный ящик».
Борис Васильевич внимательно выслушал мой рассказ и сказал: «Да, Михаил Николаевич, хорошо всё это, поработали мы немало, Игарка становится культурным центром для наших соседей, а для города нашего этого мало».
Я проводил его на берег. Улетал он на самолёте Молокова на Диксон, где уже
собрались суда Первой Ленской экспедиции. Обнялись, расцеловались. Катер привёз
Лаврова к стоящему на якоре гидроплану. Заработали моторы, включились
пропеллеры, летающая лодка побежала по протоке, поднялась в воздух...
Это была наша последняя встреча.
С большой радостью узнал я из газет 26 июля 1934 года о награждении Бориса Васильевича орденом Ленина. ЦИК СССР отмечал его огромную работу по созданию и строительству Игарки, по организации Карских экспедиций и возглавляемой им Ленской экспедиции, а также проявленные им энергию и настойчивость при осуществлении научных изысканий во время зимовки Ленской экспедиции. В тот же день я отправил ему срочную телеграмму с поздравлением и пожеланиями дальнейших успехов в работе по освоению Севера.
Осенью 1932 года мы с членом Комитета Севера при ВЦИКе Филиппом Яковлевичем Бабкиным, коммунистом с 1917 года, командиром партизанского отряда, с 1925 по 1928 год председателем Туруханского райисполкома, встречались с жителями села Курейка. Разговорились со стариками, среди них были и те, у кого на квартире жил Сталин, отбывая царскую ссылку.
Старики его хвалили. Весёлый, мол, был, и выпить при случае не прочь, любил плясать лезгинку, и наши деревенские — сибирские танцы плясал. Не любил драчунов и хулиганов, выталкивал их за дверь, когда матерились на вечёрках. Научился хорошо рыбу ловить. Он хоть и сердитый был на урядника, а с нами хорошо жил. А теперь, гляди-ка, мать честна, царём заделался.
Мы им долго растолковывали, что царя давно нет, а товарищ Сталин Иосиф Виссарионович — Генеральный секретарь нашей большевистской партии, которая под его руководством строит новую, справедливую жизнь в советской стране. Но упрямые старики не соглашались:
— Он же самый главный в государстве, значит — царь. Он всё может. Вот Петру денег послал и кустюм.
Пётр — это, видимо, его приёмный сын. Ему с «барского плеча» — деньги и костюм,
а миллионам невинных людей — страшные лагеря и «вышку». Только после войны узнал
я в Москве от старого знакомого по Игарке, полярного лётчика, Героя Советского
Союза А. Д. Алексеева, что Валентина Петровна Остроумова в 1938 году была
репрессирована и расстреляна. Она тогда заведовала секретариатом у начальника
Главного управления Гражданского Воздушного Флота Василия Сергеевича Молокова,
приютившего опальную большевичку. Но и он, всемирно известный полярный лётчик,
один из первых Героев Советского Союза не смог её спасти. Наверное, объявили её
«агентом международного империализма» — не раз была за границей, дружила и
переписывалась со многими зарубежными революционерами… В 1972 году я получил из
Москвы письмо от сына Остроумовой Андрея, с тех пор мы с ним переписываемся.
Такая же участь постигла в 1938 году Бориса Васильевича Лаврова: он умер в 1943
году в заключении.
Не миновала «чаша сия» Бабкина, его расстреляли в 1938 году. Да и меня тоже в 1937 году арестовали. Но мне повезло. Через два года «следствия», в июне 1939 года меня освободили, восстановили в партии и на работе.
М. Шорохов, полковник в отставке.
Литературная обработка В. Ярославцева.
Коммунист Заполярья, № 74, 22.06.1989; № 75, 24.06.1989; № 76, 27.06.1989.