«Незнание – сила». Джордж Оруэлл.
Недавно Центральное телевидение показало нам в программе «Ступени» Киру Алексеевну Корнеенкову, превратившую вверенный ей московский детский интернат в некое подобие николаевской казармы, где детей унижали, били, доводили до психиатрической больницы. Фраза Корнеенковой «я кристальная женщина» невольно напомнила мне слова, произнесённые бывшей эсэсовской надзирательницей Херминой Браунштайнер (узницы концлагеря Равенсбрюк прозвали её «кровавой кобылой») в момент ареста американской полицией: «Моя совесть кристально чиста». «Кровавую кобылу» роднило с отличником народного образования Корнеенковой ещё и то, что обе они испытывали глубочайшее почтение к собственным вождям — Браунштайнер посещала родной городок фюрера и тюрьму в Ландсберге, где он сидел после неудавшегося путча. Корнеенкова же совершает ежегодные паломничества в Гори, а о предстоящем круизе по Енисею эта жутковатая старушка сообщила телезрителям прямо-таки с благоговением.
У ревнителей сталинских «святых мест» до сих пор пользуется полной кредитоспособностью история о бесстрашном революционере, который, вопреки бдительному полицейскому надзору и жестокой нужде, в далёком заполярном селении готовил партию к свержению самодержавия. Этот безупречный образ ссыльного революционера нередко используется в качестве убедительного аргумента против разоблачителей сталинизма: ТАКОЙ человек просто не мог совершать преступлений, приписываемых ему всевозможными Шатровыми, Рыбаковыми и Коротичами! Верно. Такой — не мог. Но таков ли он был в действительности? Что представляет собой привычная версия курейской ссылки Сталина — реальность или миф?
Краеугольным камнем величественного монумента курейской ссылке, возведённого историками сталинской поры, стала объёмистая книга «И. В. Сталин в сибирской ссылке», вышедшая в Красноярске в 1942 году под редакцией К. У. Черненко — тогдашнего секретаря крайкома по вопросам идеологии. Книга, однако же, не произвела на Иосифа Виссарионовича ожидаемого впечатления, надолго задержав дальнейшее продвижение незадачливого редактора по служебной лестнице. Уж слишком несвоевременным оказалось верноподданническое рвение тылового аппаратчика, занявшегося историческими изысканиями в самый разгар немецкого наступления к Волге. К тому же не отличавшийся особой проницательностью Черненко пропустил среди воспоминаний старых курейчан такие подробности, которые сам герой книги, вероятно, предпочёл бы раз и навсегда позабыть. В последующих статьях и очерках о курейской ссылке эти «излишние детали» бесследно исчезли. Вот что, например, вспоминал крестьянин Иван Степанов о полицейском надзоре за Сталиным, который историки дружно именуют неусыпным, строгим и даже жестоким.
«Лалетин надзиратель был грубый, прямо можно выразится, хам. Часто ходил проверять Сталина не во время. Вошёл этот Лалетин, не постучавшись. Сталин вскочил, взял его за пиджак, вывел к уличному порогу, — и был таков Лалетин, куричий сын. А перепрыгинские кричат вслед: «По делам, по делам, собаке — собачья почесть!»
Ссыльный, за шиворот выпроваживающий надзирателя из дома? Надзиратель, никак не реагирующий на оскорбительную брань? Всё это плохо вяжется с представлением о «неусыпном и жестоком» надзоре. Впрочем, в книге Черненко мы находим ещё более удивительные открытия. Оказывается, уже через месяц после прибытия Сталина в Курейку «грубый» Лалетин был отозван по… требованию ссыльного! Вместо него прислали другого надзирателя — Михаила Мерзлякова. Старательный Черненко не преминул включить в сборник и его воспоминания:
«Я устроился на квартиру к Тарасеевым и три дня не ходил к ссыльному Джугашвили. На четвёртый день Иосиф Виссарионович приходит ко мне и говорит: «Рад познакомиться, административный ссыльный Джугашвили. Рад, что наконец удовлетворили мою просьбу и сменили этого варвара». Тут же мы договорились с ним о том, что я не буду чинить никаких препятствий».
Эта беспрецедентная идиллия продолжалась на протяжении трёх лет! А когда в тридцатых годах Мерзляков был «вычищен» из колхоза, как бывший полицейский, то он обратился к Сталину с просьбой о заступничестве, и генсек, палец о палец не ударивший, чтобы спасти от расстрелов и лагерей своих прежних партийных соратников, тотчас отправил напуганному экс-полицейскому такую характеристику: «М. Мерзляков относился к заданиям пристава формально, без обычного полицейского рвения, не шпионил за мной, не травил, не придирался, сквозь пальцы смотрел на мои частые отлучки». В Емельяново письмо вождя поняли правильно: Мерзляков, как лучший колхозник, был послан в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, где удостоился торжественного занесения в книгу Почёта. Нет, такого рода «неусыпный надзор» вызвал бы у ссыльных 1938-го только презрительную ухмылку…
Вторым непременным «китом» Большого Курейского Мифа стала жестокая нужда, которую Сталин постоянно испытывал в Курейке. Обратимся к документам и свидетельствам очевидцев.
В начале этого года норильская «Заполярная правда» опубликовала мемуары бывшего узника Норильлага Павла Чебуркина «Как только жив остался». Чебуркин пишет, что в 1950 году, работая на строительстве Курейского музея, он встретился со старой курейчанкой Анфисой Степановной Тарасеевой, которая о Сталине вспоминала так: «Весёлый парень был, плясал хорошо, песни пел, со стражником дружбу водил и тот ему письма отправлял. Сынок тут у него народился от родственницы моей. До драк охоч был он. Жили сытно, им ведь какие деньги кормовые давали…»
Сталин жил сытно, получая большие кормовые деньги? Это странно: положенное ссыльным правительственное пособие было скромным, всего лишь 15 рублей в месяц. При этом предполагалось, что существенную добавку к столу ссыльных даст богатейшая енисейская рыбалка («Питаюсь рыбой. Есть у меня осетрина, нельма, осетровая икра»,— писал из ссылки жене Я. М. Свердлов). Кроме того, ссыльным не возбранялось подрабатывать физическим трудом (заготовка дров для парохода, погрузка курейского графита и пр.), уроками, журналистикой (Свердлов регулярно отсылал статьи в красноярскую и томскую периодику, его «Очерки Туруханского края» печатались петербургским «Вестником Европы», а Иосиф Дубровинский переводил статьи по экономике с английского языка, который он выучил здесь же, в Туруханской ссылке). Сталин статей никуда не писал, уроков не давал и погрузкой графита себя не утруждал. Правда, рыбак и охотник он был страстный, но основное дополнение к «кормовым» ему давало иное занятие: рассылка через Мерзлякова жалостных писем знакомым (позднее он всех их загонит в лагеря) с просьбами выслать «денежек». И ему высылали.
Таким образом, Тарасеева ошиблась лишь в одном: за правительственные «кормовые»
она приняла переводы из партийных источников, которые получал для Сталина живший
у неё на квартире Мерзляков. За первые три месяца туруханской ссылки Сталину,
помимо пособия, пришло 69 рублей, затем встревоженный начальник Енисейского
губернского жандармского управления уведомил руководство, что на имя Джугашвили
поступили ещё большие суммы в 100 и 50 рублей: уж не готовится ли ссыльный к
побегу? Жандармы тревожились напрасно. Иосиф Виссарионович никуда бежать не
собирался, а чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания, просил
впредь пересылать ему деньги на другое имя (вероятно — Мерзлякову).
Возникает закономерный вопрос: коль скоро организация побега в намерения Сталина
не входила, а по части быта он был крайне непритязателен, то на что же тратились
эти достаточно солидные (скажем для сравнения, что месячный заработок служившего
за Полярным кругом надзирателя равнялся 50 рублям) в тех условиях суммы? Ружьё
он одалживал у соседей, сети и перемёты — у ненецкого рыбака Мартына.
Существенной статьёй расхода были в любой ссылке подписные листы в пользу
больных и престарелых товарищей. Черненко сумел отыскать для своей книги только
один подобный лист с надписью Джугашвили. Она гордо красуется против
проставленной им суммы в… 50 копеек! Как можно догадаться, широта натуры не
входила в число достоинств будущего генсека — партийные переводы тратились им на
что-то иное. Но на что?
Вспомним одну странную деталь прибытия в Курейку надзирателя Мерзлякова: «Я
устроился на квартиру к Тарасеевым и три дня не ходил к ссыльному». Чем мог три
дня кряду заниматься охранник в тарасеевской избе, напрочь позабыв о своих
прямых служебных обязанностях? Причём, именно за эти три дня он сумел завоевать
сталинские симпатии: заявившись к нему на четвёртый день, тот сказал, что рад с
ним познакомиться! Почему Сталин уже через неделю после прибытия в Курейку
перебрался с прежней квартиры к Перепрыгиным, семейству которых А. С. Tapaceeва
дала прямо-таки убийственную для сибирского крестьянина характеристику:
«Голодные, а все поют, да пляшут»? Почему, наконец, Сталину вообще так пришлась
по душе курейская жизнь («Он неохотно выбирался оттуда» — пишет в своих мемуарах
К. Т. Свердлова)?
Мы не сможем ответить на все эти «почему?», не разобравшись в том, какой славой
пользовалась тогда на Енисее Курейка. И какой славой пользовался в то время сам
тридцатипятилетний ссыльный Джугашвили.
В последние предреволюционные десятилетия на енисейском севере побывало немало
иностранных путешественников — дипломаты, купцы, учёные, моряки. Всё они с
искренним и вполне заслуженным уважением отнеслись к увиденному на берегах
великой сибирской реки, отдав должное и благородным идеям ссыльных
революционеров, и образцовому хозяйству скопческой общины в Игарке, и мудрому
укладу жизни долганских оленеводов. Но Курейка всегда вызывала у них прямо
противоположное чувство: отвращение, граничащее с ужасом. Вот, например, что
написал крупнейший британский орнитолог профессор Генри Сибом, около месяца
собиравший под Курейкой материалы для своего капитального труда «Птицы Сибири»:
«Мы покинули это селение с самыми тяжкими предчувствиями относительно его
будущего. Повальное пьянство и долги перекачивают из него всё мало-мальски
ценное в руки полудюжины перекупщиков, которые постепенно убивают курицу,
способную нести золотые яйца…»
Выражаясь современным языком, Курейка пила по-чёрному. Такого рода
«запьянцовские» деревни в силу разных причин попадались на просторах Российской
империи довольно часто. Порядочные люди обходили их за версту, а если уж кому
доводилось не по своей воле угодить в такой омут, то он всеми силами старался
выбраться из него как можно скорее. Йонас Лид упоминает о революционере,
бежавшем из курейки на норвежском пароходе «Рагна». Я. М. Свердлов, прибывший в
Курейку одновременно со Сталиным, не выдержал там и года, настояв на переводе в
другое село. Оттуда он отправил жене письмо, где есть и следующие примечательные
строки: «Ты же знаешь, родная, товарищ, с которым мы были там, оказался в личном
отношении таким, что мы не разговаривали и не видались». Обратите внимание на
слова «Ты же знаешь…». Они свидетельствуют, что определённые черты сталинского
характера не были секретом для знавших его революционеров. Впрочем, он и сам не
делал тайны из этих черт. Вот такой рассказ Сталина приводит в своих мемуарах Н.
С. Хрущёв:
«Во время моей первой ссылки я встречал среди уголовных преступников немало славных людей. Я водился в основном с уголовниками. Помню, что мы любили заходить в пивные. Мы выясняли, у кого из нас был рубль или два, выкладывали деньги на прилавок, заказывали что-нибудь и пропивали всё до копейки. Эти уголовники были славными, бывалыми ребятами. А вот среди политических встречалось много доносчиков. Однажды они судили меня товарищеским судом за то, что я пил с уголовниками: политические считали это недопустимым…».
После подобных откровений уже не приходится удивляться тому, что при Сталине — впервые в истории человечества — воры, убийцы и насильники были возведены в ранг «социально близких» правящему строю элементов! Эти «элементы» были близки Сталину с детства — чего стоит, например, гордость, с которой он рассказывал Хрущёву о своём зарезанном в пьяной драке отце: «Когда я был ещё в люльке, он окунал палец в стакан с вином и давал мне пососать. Он учил меня пить с детства». Учил — и, очевидно, научил. Поэтому-то курейский «климат» и пришёлся Сталину как нельзя более по вкусу. Свердлов в подобных «развлечениях», естественно, был ему не товарищ. Ещё до выезда в Курейку Яков Михайлович писал из Туруханска Д. Ф. Петровской: «Мы не празднуем. Подумывали было встречать Новый год в товарищеском кругу, да ребята без водки не хотят. А она здесь кусается — 4-5 рублей бутылка спирту. Мне-то бы и без водки хорошо, как ярому последовательному трезвеннику… Работаю во всю, просиживая по 10-12 часов за столом. Самочувствие великолепное». Сталин, находившийся в это время в деревне Костино и также ожидавший высылки в Курейку, писал совсем другие письма — об угнетённом состоянии духа и о том, что «неужели мне суждено здесь прозябать 4 года…». Ни слова о работе у Сталина нет. Вспомним ещё раз слова Анфисы Тарасеевой: «Плясал хорошо, песни пел, со стражником дружбу водил, сынок тут у него народился, до драк охоч был». Вспомним — и зададимся вопросом: а занимался ли Сталин в курейской ссылке чем-либо ещё помимо рыбалки, охоты, вечеринок, драк, дружбы с надзирателями и случайных «романов»? Ведь последний (и самый незыблемый!) «кит», на котором держится Большой Курейский Миф — это постулат о плодотворной революционной работе И. В. Сталина в период курейской ссылки. Газета «Красноярский рабочий» писала в день юбилея сталинского семидесятилетия: «Вернейший друг и соратник Ленина, товарищ Сталин отсюда, из далёкой Курейки руководил борьбой партии и рабочего класса против самодержавия». Есть немало людей, которые свято верят в это до сих пор. И любые попытки подвергнуть догматы сталинизма сомнению встречаются его приверженцами в штыки. Вот какую любопытную сентенцию мы видим, скажем в первом номере журнала «Литературная Грузия» за этот год.
«И вот теперь, наряду с людьми серьёзными, которым действительно есть, что сказать, всякий, кому не лень, считает своим долгом тявкнуть на такую огромную личность, какой был Сталин».
Как ни стыдно тявкать на «огромную личность», но всё же давайте попробуем разобраться, что конкретно эта личность сделала для борьбы с царизмом за три года пребывания в Курейке. Не будем обращаться ни к Рою Медведеву, ни к Дмитрию Волкогонову. Обратимся к собранию сочинений самого Иосифа Виссарионовича.
Второй том собрания сочинений И. В. Сталина завершается листовкой, написанной им в феврале 1913 года. Следующий, третий том открывает его очередное произведение — статья «О Советах рабочих и солдатских депутатов», появившаяся в «Правде» 14 марта... 1917 года! Четыре года полного молчания! Трудно себе представить более красноречивое свидетельство бездействия Сталина, как профессионального революционера — да ещё члена ЦК партии! — в период курейской ссылки, особенно если сравнивать это бездействие с активнейшей публицистической деятельностью, которая отличала в ссылке В. И. Ленина, Ф. Э. Дзержинского. М. Э. Баумана, Я. М. Свердлова и других видных большевиков. Но, быть может, Сталин предпочитал публицистике организационную деятельность? Помещённая во втором томе собрания сочинений биохроника приводит только один пример такой деятельности за интересующий нас период: «Летом 1915 года И. В. Сталин участвует в собрании политических ссыльных — членов Русского бюро ЦК РСДРП в селе Монастырском. На собрании обсуждается вопрос о судебном процессе над большевистской фракцией Государственной думы». В книге Черненко добавляется, что Сталин, выступая на этом собрании, заклеймил поведение Каменева на судебном процессе.
Итак, одна-единственная речь на одном-единственном собрании? Негусто для столь длительного промежутка времени, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Беда, однако, в том, что не было и этого одинокого рака. Старая большевичка К. Т. Свердлова пишет в своих воспоминаниях: «Вовсе не выступал на собрании Сталин. Резолюцию по поручению собрания должны были составить Свердлов и Сталин, однако, Сталин сразу после собрания, не задерживаясь, уехал в Курейку и в работе над резолюцией участия не принял. Писали её, как хорошо помню, Свердлов и Спандарян».
Вот такой пассаж. К тому же Сталину не впервые было нечего сказать. Предоставим слово Р. Г. Захаровой, вдове старого большевика Филиппа Захарова, который провёл в туруханской ссылке немало лет:
«По неписаному закону принято было, что каждый вновь прибывший в ссылку товарищ делал сообщение о положении дел в России. От кого же было ждать более интересного, глубокого освещения всего происходящего в далёкой, так давно оставленной России, как не от члена большевистского ЦК? Приготовили для него отдельную комнату, из весьма скудных средств припасли кое-какую снедь. Прибыл! Прошёл в приготовленную для него комнату и... больше из неё не показывался! Доклада о положении в России он так и не сделал. Свердлов был очень смущён. Сталина отправили в назначенную ему деревню Курейку, а вскоре стало известно, что он захватил и перевёз в полное своё владение все книги Дубровинского. Горячий Филипп поехал объясняться. Сталин принял его так, как примерно царский генерал мог бы принять рядового солдата, осмелившегося предстать перед ним с какими-то требованиями. Возмущённый Филипп (возмущались все!) на всю жизнь сохранил осадок от этого разговора». Не забыл выговора за украденные книги и Сталин: в 1922 году Филипп Захаров был арестован и сослан, а в 1937 году — расстрелян...
Срок ссылки Сталина оканчивался в июне 1917 года, но Курейку он покинул раньше. В октябре 1916 года ратник ополчения I разряда Иосиф Джугашвили был вызван в Красноярск на медицинское освидетельствование перед возможным призывом в армию. По дороге к нему присоединилось ещё несколько ссыльных-эсеров и большевиков, также направлявшихся на комиссию. Б. Иванов, один из этих большевиков, вспоминает: «В Верхне-Имбатске стояли около недели, хотелось отдохнуть. С нами ехали музыканты, устраивались вечеринки. На этих вечеринках И. В. Сталин был самым весёлым».
Так, с музыкантами и вечеринками, завершилась в жизни Сталина курейская глава. Вряд ли жители покинутой им Курейки могли предполагать, что через 35 лет любитель драк, чужих книг и весёлых гулянок, так ни разу и не вспомнивший о брошенном им сыне, вновь вернётся к перепрыгинской избе — только теперь уже в виде многометрового гранитного монумента. Красноярский поэт Казимир Лисовский в своей поэме «Солнце над Курейкой» так живописал встречу с этим идолищем:
Идут молчаливо и юный и старый
По лестнице, вверх убегающей круто.
Невольно сердца учащают удары
В предчувствии неповторимой минуты.
Отсюда, незримою связанный нитью,
С родным Ильичём, с необъятной страною,
Грядущие предвосхищал он событья,
Предвидел зарницы октябрьского боя.
И сразу почувствуешь — ты здесь у цели,
Когда пред тобой из сплошного гранита
Встаёт он, в распахнутой ветром шинели.
В простых сапогах, с головой непокрытой...
Большой Курейский Миф одевался в гранит и мрамор усилиями бригады заключённых
Норильлага под руководством прораба Костина. Курировал создание Курейского
мемориала норильский чекист Н. Епишев, а непосредственное претворение проекта
архитектора С. В. Хорунжего в жизнь было возложено на двух талантливых инженеров
— заключённых Полозова и Шамиса. Экономистом стройки тоже был заключённый —
бывший секретарь В. В. Маяковского Орест Глыбовский. Вообще, надо отметить, что
над созданием Курейского мемориала трудилось — как, впрочем, и на всех прочих
стройках ГУЛАГа — немало примечательных личностей, от замредактора «Правды»
Романова до харбинского чемпиона по боксу Арчакова. Была какая-то зловещая
ирония судьбы в том, что мемориал одному курейскому узнику царизма строили сотни
узников сталинской диктатуры…
До 1950 года Курейка, будучи подсобным хозяйством всё того же Норильлага,
заселялась в основном женщинами из числа заключённых и ссыльных, трудившихся на
молочной ферме и в теплицах. Перед прибытием бригады строителей всех их
перегнали на правый берег Енисея заниматься заготовкой дров. Фронт работ
строителям предстоял достаточно обширный — к 21 декабря 1951 года двести
заключённых должны были не только воздвигнуть над домиком Сталина 12-метровый
павильон на железобетонном основании, но и превратить в благоустроенный
туристский объект весь посёлок, от пуска новой электростанции до строительства
пионерлагеря на 800 ребят. Первая партия пионеров прибыла в Курейку на пароходе
«Степан Веребрюсов» уже 25 июля 1951 года. Их встречал бессменный директор
дома-музея Сталина Фёдор Николаевич Квасов (он же директор местной школы), в чьи
обязанности входило в любое время дня и ночи, едва заслышав пароходный гудок,
спешить в музей и ожидать очередных посетителей. Экскурсия, как правило,
начиналась со стихов Игнатия Рождественского:
Всё осталось в доме неизменным,
Пены след белеет не весле.
Снасти рыболовные — по стенам,
Круглый стол и лампа на столе.
Сталину немало посветила,
И не зря народ её сберёг,
Говорят, в те годы вся Россия
Видела курейский огонёк!
Мемориал был готов точно в срок. Старые игарские связисты вспоминают, что в день рождения Сталина с большим трудом была организована прямая телефонная связь Курейки с Москвой. Но Сталин говорить с Курейкой не пожелал — Поскрёбышев сообщил, что юбиляр занят...
Не прошло и десяти лет, как гранитный истукан, зацепленный буксирным тросом за
шею, был сброшен в Енисей, а экспонаты сталинского домика (по бо́льшей части
такие же фальшивки, как и сам Большой Курейский Миф) перекочевали в запасники
Ачинского музея, по сей день разжигая аппетит сотрудников Государственного
дома-музея И. В. Сталина в Гори. Казалось бы, Большой Курейский Миф скончался
раз и навсегда, оставив после себя лишь взволнованные описания на пожелтевших
газетных страницах: «Над величественной сибирской рекой раздаётся гулкий и
протяжный гудок. Разрезая килем зеркальную гладь Енисея, теплоход «Иосиф Сталин»
подходит к высокому каменистому берегу. На палубе наступает торжественная
тишина. Все, от старого капитана и до самого юного пассажира, розовощёкого
мальчугана, прильнувшего к коленям матери, обращают свои взоры туда, где,
возвышаясь над рекой, стоит величественное скульптурное изображение товарища
Сталина. По широкому трапу спускаются сотни пассажиров: зимовщики Диксона,
москвичи и ленинградцы, русские и грузины, украинцы и белорусы. Сюда, в Курейку,
находящуюся у самого Полярного круга, едут в короткую навигацию советские люди
со всех уголков нашей страны!»
Увы, телевизионное интервью с Корнеенковой убеждает нас, что есть люди, для
которых этот миф не потерял своей «прелести» и в 1989 году. И грузинский
писатель Леван Хаиндрава в 1989 году пишет в пространном эссе «Некоторые мысли
по поводу современной «сталинианы»: «Ведь и сам факт, что с ним, мёртвым,
борются 35 лет, борются недобросовестными средствами и одолеть никак не могут, —
разве не говорит о его величии?» И член Академии педагогических наук Карем Раш в
1989 году утверждает на страницах «Военно-исторического журнала», что «С
середины 50-х, со времён хрущёвской «оттепели», мы напоминаем корабль без
системы и службы живучести». И в 1989 году бюст К. У. Черненко продолжает
внимательным чугунным взором следить за идущими по проспекту Мира красноярцами.
Большой Курейский Миф продолжается…
Р. Горчаков.
Фото из архива В. Роговицкого.
Коммунист Заполярья, № 48-49, 22.04.1989.
