С.А. Папков. Сталинский террор в Сибири. 1928-1941


Глава II. Коллективизация и её жертвы

1. 1930 год

С точки зрения ленинизма колхозы,
как и Советы, взятые как форма организации,
есть оружие, и только оружие.
Сталин

К началу 1930 года антикулацкая атмосфера в стране была накалена до предела. Газеты переполнялись угрожающими призывами и статьями по адресу кулаков, предрекая им скорую гибель как последнему оплоту капитализма в СССР. На собраниях партийцев и сельских сходах «кулацкая» тема возбуждала умы и призывала к действию. Вся обстановка свидетельствовала о том, что критическая масса взаимной ненависти в деревне была достигнута. Оставалось лишь подать главный сигнал для окончательной «экспроприации» кулака.

Основные события в деревне начались в середине января, после того как ЦК партии изменил все прежние планы создания колхозов и призвал произвести поголовную коллективизацию в течение одного года. На местах это было воспринято как объявление о наступлении на кулака, и в ряде сельский районов Сибири группы активистов, поощряемые властями, приступили к изъятию имущества зажиточных односельчан, не дожидаясь официального распоряжения правительства.

Когда процесс стихийного раскулачивания достиг размеров всеобщей кампании, из Москвы по специальным каналам связи в последних числах января поступила директива Сталина, самая важная из всех, что присылались до сих пор. Это было постановление о полной ликвидации кулачества. Директива, полное содержание которой до сих пор остается неопубликованным, предназначалась узкому кругу партийных руководителей. По указанию Политбюро ее немедленно оформили как решение краевых организаций и разослали низовым исполнителям. Это постановление открыло последние шлюзы на пути растущей волны анархического раскулачивания. Сельская «общественность» была приведена в движение, и теперь уже не оставалось никаких препятствий для тех, кто надеялся разжиться за счет кулаков или выместить на них свои классовые инстинкты.

Деревню охватила эпидемия насилия. Разного рода уполномоченные, члены сельских советов и просто полукриминальные элементы, наделенные мифическими правами, внезапно получили полную власть над крестьянами. Эта гнусная порода советской бюрократии, обычно кормившаяся от поборов крестьян и более всего презираемая деревней, принялась перераспределять крестьянскую собственность и выселять хозяев от имени советской власти.

Процедура «экспроприации» зависела исключительно от самих «экспроприаторов». По большей части она походила на рейды полуанархической армии, завладевшей правом грабежа на территории поверженного противника. Многие официальные отчеты тех дней отмечены печатью ужасающего бедствия:

«…кампании раскулачивания был придан характер штурма, партизанского налета, граничащего с грабительством (экспроприация почти поголовно всего кулачества, отбор полностью всего имущества, вплоть до белья, предметов кухонной утвари и последнего обеда, вытаскивая таковой из печи и т.д., производя экспроприацию нередко ночью, с немедленным выбрасыванием из домов, в том числе женщин с грудными детьми, инвалидов, стариков — без указания дальнейшего пристанища)…»1.

Мародерство, погромы и неприкрытое насилие приняли катастрофический характер. Ситуацию мало кто контролировал. Государственно-правовые учреждения в Сибири лишь фиксировали отдельные факты разнузданной «деятельности» активистов и отмечали, что «способы раскулачивания обнаруживают все признаки бандитизма, а не осуществляемой властью экспроприации. Вначале, благодаря отсутствию указаний свыше, ... сельские власти практиковали такой способ как выбрасывание кулацкой семьи из домов; случаи неповиновения иногда влекли за собой такую меру как вымораживание (выставлялись двери и окна)

(...) Практикуются обходы кулацких дворов группами активистов, ...отбирается имущество никем не учитываемое, каждый «отчуждает» по своему разумению. Устраиваются форменные налеты, часто ночью, вооруженными группами, со стрельбой»2.

Документальные свидетельства воссоздают в деталях картину творившегося произвола. Из Канского округа Восточной Сибири в феврале 1930 года докладывали:

«В Ирбейском районе экспроприация кулачества проводилась с полным нарушением существующих директив, экспроприировались не только средства производства, а бралось все вплоть до портянок. Это имело место не только в тех селах, которые перешли на сплошную коллективизацию, а по всему району, где только имелись кулаки. Так, например: в деревне Подъянка Ирбейского района председатель сельсовета Мозгалевский (член коммуны) при входе в дом к кулаку прежде всего брался за одежду и за ящики, которые стояли в квартире, забирали все, оставляя членов семьи только в том, что было на них. Где попадалось варенье, сметана, масло, часть из этого съедали на месте, а остальную забирали с собой...

Имущество также бралось и членами коммуны для своих личных нужд и без всякого учета...

Аналогичные факты наблюдаются и по другим районам округа»3.

В некоторых местах Сибири десятки сел были раскулачены в 24 часа. Так происходило в Бийском, Минусинском, Омском, Новосибирском округах. О самодурстве тех, кто представлял партию и советскую власть, доносили из самых отдаленных углов огромного Сибирского края:

«В Каменском округе организовали отряд детей бедняков с заданием ловить и раздевать детей кулаков»4.

«В с. Горбуновка, Рыбинского района [Омский округ] уполномоченный Конев вооружил охотничьими ружьями бедноту и поставил селение на «военное положение». Вооруженные запугивали население, стреляли залпами...»5.

«...в Приангарском крае, в частности в Кежемском районе, творится анархия... крестьяне середняки и бедняки (о кулаках-лишенцах и их детях говорить не приходится — они вне закона) арестовываются, задерживаются произвольно с молчаливой санкции секретаря РК, предРИКа и уполномоченного ОГПУ.

Крестьян избивают, проводят пытки, искалечивают и расстреливают без всякого суда, создавая вымышленные обвинения, равно как при занесении середняков в кулацкие группы и раскулачивание, если их физиономия этой группе не понравилась ... плевое дело приписать потерпевшему разные звания: бандит, предатель, эксплуататор и прочие»6.

В течение полутора месяцев деревня представляла собой арену ожесточенной гражданской войны, где одна сторона пыталась завладеть имуществом другой, а вторая в отчаянии его уничтожала.

К середине марта только по суду было осуждено или находилось в ожидании приговора за убой скота, срыв посевной кампании и «контрреволюционную агитацию» 10,5 тысяч крестьян7.

За кулисами между тем готовилась решающая акция. Убедившись в том, что крестьяне не способны на организованное выступление, Сталин выдвинул план полного истребления ненавистных кулаков. В соответствии с принципами партийной социологии, он разделил кулаков на «категории». В «первую категорию» были включены те, кому прежде всех предстояло исчезнуть с лица земли, — «кулацкий актив». Эту часть крестьян аппарат ОГПУ должен был «немедленно ликвидировать путем заключения в концлагеря, не останавливаясь в отношении организаторов террористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций перед применением высшей меры репрессии»8. Одновременно, для более точной ориентировки ОГПУ, устанавливалась квота «организаторов террактов»: для Сибири — 5-6 тыс. человек, Украины — 15 тыс., Казахстана — 5-6 тыс., Северного Кавказа и Дагестана — 6-8 тыс., Центрально-Черноземной области — 3-5 тыс., Средней Волги — 3-4 тыс., Нижней Волги — 4-6 тыс., Белоруссии — 4-5 тыс., Урала — 4-5 тыс. Всего: 50-60 тысяч человек9. План Сталина и ОГПУ предусматривал особые санкции и для семей «кулацкого актива». Согласно программе ликвидации, семьи следовало «выслать в северные районы Союза, наряду с выселяемыми при массовой кампании кулаками».

Затем на арену выводилась «вторая категория». Сюда зачислялись «остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков» и их семейства. Репрессируемые этой очереди должны были быть высланы в отдаленные районы страны по следующей разнарядке: из Сибири выселяется 25 тысяч семей, Украины — 30-35 тыс., Северного Кавказа и Дагестана — 20 тыс., Казахстана — 10-15 тыс., Центрально-Черноземной области — 10-15 тыс., Дальневосточного края — 4 тыс.

Наконец в «третью категорию» включались «оставляемые в пределах района кулаки, которые подлежат расселению на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках».

Операция предстояла грандиозная, и ее проведение должно было уложиться в минимальные сроки. На ликвидацию кулаков «первой категории» Сталин давал 20 дней, а затем еще 20 — для выселения второй и третьей «категорий». Таким образом, к весне 1930 года планировалось «очистить» территорию колхозов примерно от двух миллионов крестьян, при этом только в Сибири и на Дальнем Востоке намечалось изъять 29000 хозяйств, что соответствовало примерно 145000 человек.

В конце января кремлевский план ликвидации кулаков был доведен до местных работников. В Сибири его озвучивал новый секретарь крайкома — Роберт Эйхе. На собрании партийных руководителей в Новосибирске он инструктировал подчиненных:

«... в отношении наиболее злостной махровой части кулачества применять уже немедленно меры резкого подавления. Эти меры должны, по-нашему, вылиться в то, чтобы выслать их в наиболее далекие районы севера, скажем, в Нарым, в Туруханск, в концентрационный лагерь; другую часть кулачества можно будет применить в порядке работы для использования  в трудовых колониях. К этому прибегнуть придется, к этому необходимо готовиться сейчас, ибо если мы оставим кулака после экспроприации средств производства в той же деревне, где создался сплошной колхоз, нельзя думать, что кулак не попытается свою злобу выместить на этом колхозе. (...)

Мы сейчас будем строить Томско-Енисейскую дорогу, строить в необжитых, непроходимых районах тайги, через лесные массивы. Пусть пойдут туда кулаки, пусть они поработают, проведут несколько лет трудовой жизни, а потом мы посмотрим, что из себя будет представлять тот или иной кулак»10.

Идея такого устранения сопротивляющихся крестьян даже для части партийцев явилась неожиданным открытием. Непосвященным и малоопытным теперь прояснялся реальный, можно сказать физический смысл, лозунга ликвидации кулачества как класса, который до сих пор имел для них смутные очертания.

На том же совещании актива один из секретарей райкома признавался:

«Для меня, практического работника, до сегодняшнего дня многое было непонятно. Я много прочитал: прочитал Калинина, Енукидзе, прочитал все последние материалы, все искал же девать его [кулака — Авт.]. Средства мы у него экспроприируем, но ведь он остается, как живой человек, девать его куда. Сегодня товарищ Эйхе дал ясный ответ куда его девать».

К предстоящей антикулацкой операции партия готовилась как к самому серьезному испытанию. По примеру гражданской войны была возрождена система внесудебных карательных органов — различных «троек» и оперативных групп. Ключевая роль отводилась «особым тройкам» при краевых представительствах ОГПУ. На время проведения операции эти образования становились высшей судебно-карательной инстанцией для всех кулаков. В их состав были включены секретари крайкомов, представители ОГПУ, исполнительной и судебной власти с задачей экстренного оформления приговоров кулакам «первой категории».

В Сибирском крае в особую группу по высылке крестьян входили: секретарь крайкома Р.И.Эйхе, полномочный представитель ОГПУ Л.М. Заковский, председатель крайисполкома И.Е. Клименко, краевой прокурор Бурмистров, руководитель Сибирской контрольной комиссии ВКП(б) Ф.Ф. Ляксуткин, зампредседателя крайисполкома М.В.Зайцев. Причем Эйхе, как руководитель «чрезвычайной тройки», получил от Политбюро права абсолютного диктатора и мог единолично выносить смертные приговоры.

Остальные (низовые) «тройки», подчиненные начальнику учетно-осведомительного отдела ПП ОГПУ Г.А.Лупекину, должны были руководить операцией массового выселения крестьян.

Для приема, учета и бесперебойной отправки выселяемых на Север были организованы сборные пункты, а при них — агентурно-следственные группы и маневренные группы из частей ОГПУ для подавления возможных выступлений. На самый крайний случай, при возникновении восстаний, органам ГПУ поручалось организовать «в скрытом виде войсковые группы из надежных, профильтрованных особорганами ОГПУ частей Красной армии»11.

Теперь, когда принятых мер казалось вполне достаточно, когда все кулаки получили распределение, а силы партии и ГПУ были приведены в полную боевую готовность, началась основная фаза ликвидации.

Удары государственной карательной машины обрушились прежде всего на «первую категорию». Основываясь на доносах деревенских активистов и собственной агентуры, ГПУ приступило к арестам тех, кого начальники зачислили в потенциально опасные. Хватали за попытки сопротивления раскулачиванию, за «самоликвидацию» своего хозяйства, за бегство с места жительства и оказание помощи прятавшимся. Попутно брали бывших военнослужащих белой армии и священнослужителей.

Аппарат ГПУ до предела был загружен фабрикацией «контрреволюционных организаций» и «заговоров», в каждом из которых оказывались десятки и сотни крестьян. Вот один из таких «заговоров»:

«В феврале 1930 года ПП ОГПУ по Сибкраю была оперативно ликвидирована контрреволюционная организация, называвшаяся «Семья примерного общества».

По делу этой организации, имевшей свои группы в 28 населенных пунктах Сибкрая и насчитывавшей 377 человек, было привлечено к уголовной ответственности 233 человека. (...) инициаторами этой организации явились кулаки с. Иткуль Чулымского района Соколов Дмитрий Андреевич и Орлов Андрей Андреевич, которые в декабре 1928 года договорились о создании организации, объединяющей всех недовольных советской властью.

В июне 1929 года проходит нелегальное совещание актива… принята программа организации, основным пунктом которой являлось требование отмены налогов, свободы частной торговли и развития частных предприятий.

В марте 1930 года организацией намечалось свержение советской власти путем вооруженного восстания... Но ввиду отсутствия руководства, оружия, разобщенности групп и нежелания основной массы членов организации открыто выступать против советской власти, поднять восстание не удалось»12.

По делу этой «организации» особая тройка во главе с Эйхе вынесла 140 смертных приговоров (более половины всех обвиняемых), остальные были заключены в концлагеря на различные сроки.

С февраля 1930 года каждую неделю в Сибирском крае арестовывали по 1500-2000 крестьян, так что уже к концу марта было взято почти 9000 человек13. Разнарядка Москвы оказалась перекрытой едва не вдвое до истечения намечавшегося срока операции.

Еще не все аресты и расстрелы были оформлены и приведены в исполнение, когда ГПУ начало вторую, самую трудоемкую часть операции — массовую депортацию кулаков за пределы создаваемого колхозного рая.

Начиная эту беспрецедентную карательную акцию, мало кто мог реально представлять, каких усилий и затрат она способна потребовать и каких последствий следует ожидать от ее осуществления. Строго говоря, подобных прогнозов и быть не могло. Свои основные акции и повороты в политике большевистская верхушка всегда производила настолько внезапно, что даже аппаратчики верхнего и среднего уровня оказывались застигнутыми врасплох.

Сибирь с ее бескрайними просторами, с безжизненными и дикими зонами тайги имела большие перспективы у ГПУ с точки зрения предстоящего расселения кулаков. Сюда, в лесные дебри Нарымского и Туруханского краев, на побережье Арктики и горные рудники должны были отправиться десятки тысяч крестьян аграрных районов России, Украины, Белоруссии, Северного Кавказа. Горькую участь этих жертв предстояло разделить и многим жителям сибирской деревни.

Операция выселения протекала с истинно большевистским размахом и безжалостностью. Уже с первых ее шагов сибирское руководство решило, что разнарядка центра на высылку 25 тысяч хозяйств выглядит заниженной и не соответствует возможностям Сибири. Была запрошена более высокая квота: 30 тысяч хозяйств. Москва возражать не стала. Кулаков у нее в любом случае оставалось с избытком, а дополнительных средств из бюджета не требовалось: все расходы по переселению и устройству кулаков на новом месте предполагалось покрывать из местных источников.

Вскоре однако выяснилось, что собственных средств у властей Сибири явно не хватает и нужно искать какой-то дополнительный источник. После некоторой заминки, связанной с прояснением вопроса о ресурсах, руководство пришло к мысли, что кулаки сами должны заплатить за свою ликвидацию. В низовые организации от имени Сибкрайисполкома была разослана секретная инструкция, которая обязывала взыскивать с каждого кулацкого хозяйства в фонд выселения по 25 рублей, а также запас продовольствия, инвентаря, фуража, семян, инструментов и тягловой силы14.

Это требование однако осталось пустым звуком. Основную часть кулаков «активисты» уже успели раздеть до нитки, поэтому брать оказалось нечего. Пришлось с небес спускаться на землю и срочно, пока оставалось время до наступления распутицы, менять весь план.

Власти вынуждены были пойти по пути максимального упрощения и удешевления предстоящей кампании. Не сокращая нормы высылки кулаков, они решили расселить их на менее удаленных, хотя и менее приспособленных для освоения участках и на этом сэкономить часть средств по транспортировке.

Были также сокращены затраты и на железную дорогу. Это означало, что многим крестьянским семьям предстоит отправиться в ссылку своим ходом, на санях, преодолевая морозный путь в 300-500 километров.

В феврале-марте сотни крестьянских обозов, заполненных семьями, включая новорожденных и инвалидов, с остатками домашнего скарба, в сопровождении вооруженных конвоев двинулись к пунктам концентрации. Оттуда, после учета и формирования в новые колонны они направлялись в тайгу, к местам пожизненной ссылки.

Далеко не всем, кому назначено было пройти этот трагический путь, удалось добраться до цели. Высылка происходила в морозное время. Семьи передвигались на лошадях на большие расстояния, натянув палатки на сани, чтобы спасти детей от холода, так как теплую одежду у большинства из них отняли. Если сильные и здоровые могли спасаться бегством в пути, то у детей, стариков и женщин выбора не оставалось. Больше всего страдали и умирали от голода и мороза дети. Скупые свидетельства очевидцев доносят до нас отдельные факты трагедии депортации 1930 года.

Один из уполномоченных по Баксинскому району Новосибирского округа, Ведрашко, в своем отчете так описывает происходившее:

«…5 марта поднялась сильная пурга и, несмотря на это, кулацкие подводы были отправлены в дорогу. ... крестьяне рассказывали о жутких картинах... говорили, что были даже похороны замораживаемых детей кулаков, а в некоторых санных лежали по 3-4 замороженных ребенка. Участвуя беспрерывно в гражданской войне с 17-го по 22-й год, я не получил такого впечатления, как за эти два месяца моей работы в Баксинском районе по коллективизации и выселению кулаков»15.

Другой свидетель, ленинградский рабочий Иванов, весной 1930 года побывал на родине, в Тарском районе Омского округа, вблизи мест кулацкой ссылки. О своих наблюдения он пишет:

« ...К высланным была приставлена охрана, которая обращалась с некоторыми очень грубо. Были случаи избиения палками. 18 мая мне пришлось наблюдать такой факт: в Екатериновском сельсовете я увидел арестованных лишенцев и между ними женщин с грудными детьми и беременных на восьмом-девятом месяце и больных стариков. (...)

Врач признал, что женщины и некоторые другие больные очень слабы от недоедания. Между ними была одна женщина с грудным ребенком. Ребенок — одни кости. Когда ему дали сырую картошку, он стал ее есть, а ему всего был один год. Я попросил здесь же, во дворе, стакан молока и дал ему, он набросился на молоко с волчьим аппетитом. Я не мог удержаться от слез.

Случай не единичный, так как высланных очень много. Были даже такие случаи, когда местные власти давали приказание, чтобы врачи не оказывали помощи лишенцам по пути следования. (...)

Подводчики, ездившие зимой возить лишенцев за болото, рассказывают, что дорога усеяна брошенными вещами, сельхозинвентарем, трупами лошадей и людей (особенно много детей)...»16.

Положением несчастных крестьян, потерявших всякие права и обреченных на ссылку, мог пользовать кто угодно. Не только любой замызганный «активист» имел над ними полную власть, но и для каждого желающего пограбить они представляли легкую добычу. По пути следования в ссылку многие кулацкие обозы грабились по несколько раз. Сообщали также о «частых случаях изнасилования кулачек под видом обещания не высылать, под видом освобождения их мужей от ссылке или ареста»17. В течение почти всего 1930 года, начиная с февраля, сотни обозов сибирских крестьян двигались к местам таежной ссыпки, куда одновременно прибывали эшелоны семей из Украины, Белоруссии и Татарии.

Общие итоги раскулачивания и депортации 1930 года были весьма внушительны. Из 76334 крестьянских хозяйств Сибирского края, учтенных ГПУ как кулацкие, было раскулачено 55426, или 72% (на Украине 61%). В Дальневосточном крае ликвидировали 3937 хозяйств.

Высылке по второй и третьей «категории» подверглись:

в Сибирском крае — 17525 семей, в ДВК — 537 семей, что в целом приравнивалось к цифре около 90000 человек.

В то же время из других районов страны было сослано:

в Сибирский край — 11612 семей (49801 чел.) в ДВК и рудники Алдана — 4083 семьи (21381 чел.).

Всего: 15695 семей — 71182 чел.18

Таким образом, за несколько месяцев Сибирь превратилась в зону небывалой крестьянской ссылки. К концу 1930 года здесь, включая Дальневосточный край, сосредотачивалось 156339 так называемых кулаков — почти треть всех сосланных по стране. Больше было только в Северном крае — 42%.

Каковы бы ни были масштабы депортации и насильственного обобществления имущества в деревне, партия не получила ожидаемых плодов. Уже к 10 марта Сибирский край был коллективизирован на 52%19. Однако крестьяне успели уничтожить огромную часть производительных сил. Размеры материального ущерба в Сибири оказались несравненно выше, чем в других регионах СССР. «Если на Украине сокращение крупного рогатого скота составило 14%, то в Сибири — 35-50, а по некоторым округам — 60%»20.

Когда Сталин понял, что от его колхозной затеи могут остаться руины, он вынужден был отступить. В газете «Правда» опубликована его известная статья «Головокружение от успехов», в которой лицемерно осуждались «перегибы зарвавшихся товарищей». Сталин постарался быстро отмежеваться от тех, кто силой заставил крестьян войти в колхозы и допустил разграбление деревни. Однако вслед за этим, как обычно, местным руководителям было послано секретное письмо Политбюро, призванное смягчить резкий и неожиданный удар сталинской статьи по «товарищам». В письме давалось понять, что осуждение «ошибок» не ведет к каким-либо изменениям в политике коллективизации, отмечалось также, что скомпрометированный актив партии необходимо перетасовать таким образом, чтобы увести от серьезной ответственности.

Положение для партии действительно было критическим. Волна народного негодования охватила всю Сибирь, порождая вооруженные мятежи, волынки, действия из засады и саботаж. Выступления вооруженных крестьян были зафиксированы в Минусинском, Сретенском, Барабинском, Енисейском округах. Против них пришлось использовать специальные отряды милиции и местных партийцев.

Но особые волнения властям доставил массовый крестьянский протест в марте 1930 года в Уч-Пристанском районе Бийского округа. Его организатором неожиданно оказался один из уполномоченных ОГПУ по имени Фрол Добытин. Действительные мотивы поведения этого несомненно отважного человека не выяснены до сих пор. Однако известно, что он поднял к восстанию несколько сот крестьян, а затем с их помощью арестовал в райцентре около 150 местных активистов и освободил готовившихся к ссылке «кулаков». Созданный им отряд сумел продержаться всего три дня. 12 марта восставшие были разбиты, а сам Добытин на некоторое время скрылся21.

Ропот слышен был и в самой партии. Не жалея сил, партийные эмиссары надрывались в беспощадной войне с крестьянами, чтобы выполнить установки Кремля, а теперь, после письма Сталина, их же выставили в самом худшем свете перед лицом заскорузлой деревни.

Сталину потребовалось успокоить партийцев и придать им уверенности перед тем как начать новую осаду кулаков.

С этой задачей в марте 1930 года он отправил в Сибирь Кагановича. Целый месяц Каганович колесил по городам и сельским районам огромного края, изучая настроения коммунистов и внушая им истинный смысл сталинского маневра.

В то же время в Сибирь для «восстановления законности» был послан и главный прокурор СССР Крыленко. Все это свидетельствовало о том, что в Политбюро были очень обеспокоены положением на Востоке и стремились как можно быстрее погасить очаг назревающего крестьянского бунта.

Из рук сибирских руководителей Каганович и Крыленко получили немало сведений, показывающих как далеко зашла власть в своих преступлениях. Кремлевские сановники смогли убедиться в том, что им и без того было хорошо известно: что при раскулачиваниях пострадала масса неимущих крестьян, считающихся опорой режима; что судебный аппарат потерял последние признаки самостоятельности и им распоряжаются все кому угодно; что тюрьмы и дома предварительного заключения переполнены арестованными крестьянами.

Последовало указание произвести маневр в обратном направлении. Громоздкий, но крепко сколоченный партийный корабль, скрепя всеми частями, резко повернул туда, куда указывал главный рулевой. Еще вчера партия действовала в деревне по нормам «революционного правосознания», используя методы анархических облав, а теперь, подчиняясь сталинскому сценарию, занялась «укреплением законности».

В первую очередь были введены ограничения на самочинные раскулачивания и высылку крестьян. Это означало, что «работу по ликвидации кулаков» могло проводить только ОГПУ. Вместе с тем давалось указание немедленно прекратить массовые суды за убой скота и закрыть все судебные иски по обязательным поставкам продовольствия, «мотивируя это недородом»22.

Следующим шагом явилось освобождение многих крестьян из мест изоляции. К середине апреля 1930 года в Сибири власти выпустили на свободу 1613 человек, 257 возвратили из ссылки как «незаконно сосланных», 3272 восстановили в избирательных правах, а 2088 крестьянам возвратили «неправильно отобранное» имущество23.

Когда нажим на деревню значительно ослаб и было объявлено о «борьбе с перегибами», крестьяне стали разбегаться из колхозов. К лету 1930 года процент коллективизации в Сибирском крае с 52-х упал до 19-ти24. «Колхозное строительство» завершилось провалом.

Но продолжать и дальше истязать деревню такими темпами, и способами, которые выбрал Сталин, действительно было невозможно. Основные ресурсы села и источники его благополучия большевики вырвали с корнями. У крестьян в этот момент уже не оставалось сил ни выполнять безумные повинности, ни вести борьбу с уродливой властью. Было вполне очевидно, что новые акции насилия могли лишь окончательно парализовать сельское хозяйство.

Летом 1930 года появились первые признаки голода. Секретные сводки сибирского отделения ОГПУ сообщали в Москву, что «в ряде районов нищенство принимает массовый характер. (...) Наблюдаются факты употребления в пищу протравленных семян, в связи с чем зарегистрированы случаи отравления.

По-прежнему продолжают фиксироваться факты употребления в пищу павших животных.

Отмечены отдельные попытки к самоубийству на почве голода».

Эту мрачную картину ПП ОГПУ дополняло некоторыми подробностями:

«В с. Громогласовка Борисовского района Омского округа голодает до 60 семей. Из-за отсутствия хлеба беднячка Кулинич питалась павшими животными, а затем отравила себя и своих детей мышьяком, но благодаря своевременно оказанной помощи, от смерти все спасены. (...)

В с. Кучук, Павловского района, Барнаульского округа наблюдается массовое нищенство. Большинство бедняков и маломощных середняков совершенно не имеют продовольственного хлеба. В этом же округе, в с. Калистратиха Шадринского района бедняк Медведев ходит на скотное кладбище и обрезает у павших животных еще не сгнившее мясо, которым и питается.

В этом же округе, в с.Шатуново Залесовского района от употребления в пищу протравленного семзерна отравилось шесть человек крестьян»25.

Угрожающее положение с продовольственным обеспечением заставило главного руководителя Сибири, Эйхе, в несвойственной для него манере обратиться с требованием к Сталину. Эйхе посылает телеграмму-заклинание:

«Продовольственное положение края становится исключительно тяжелым. Характеристика положения, изложенная в нашей докладной записке от 12 мая, с каждым днем изменяется в худшую сторону. В ряде городов начинаются отдельные волнения рабочих. В Барнауле это положение охватило ряд предприятий, забастовочные настроения преодолеваются с большим трудом. На почве продовольственных затруднений – недовольство рабочих, имели место отдельные случаи вредительства. В исключительно тяжелом положении находится снабжение водников, что тормозит, местами срывает работу водного транспорта. Под значительной угрозой срыва работ находятся новостройки, в частности, ударная работа постройки дороги Новосибирск — Кузнецк. Острые продовольственные затруднения в деревне в ряде округов срывают сев, вызывают частичное проедание семфондов. Многочисленны волынки бедняков, середняков, предъявляющих требования местным советам в отпуске хлеба. Имеется в ряде случаев растаскивание запасов амбаров, что угрожает некоторым уменьшением централизованных фондов, находящихся в глубинках. В ряде городов запасы хлеба измеряются несколькими днями. Таково положение в Новосибирске, Барнауле.

Нашим требования, изложенные в вышеуказанной докладной записке, являются минимумом, без удовлетворения которого выхода нет. Настаиваем на немедленном разрешении предъявленных нами требований: разбронировании неприкосновенного фонда, госхлебфонда, завоза в Сибкрай из других областей 67000 тонн, а также покрытия хлеба нарядами на вывоз в Монголию, Якутию, Алдан»26.

Всеобщее экономическое и социальное разорение, вызванное безумием коллективизации, стало потрясением и для партии. Рядовые ее члены, особенно из тех, кто не до конца порвал связи с крестьянством, уходили из ее рядов, другие на своих постах старались отыскивать лазейки в системе государственных поборов, чтобы как-то облегчить населению тяжесть повинностей, и часто расплачивались за это личной свободой. Но были и совсем отчаянные люди, не побоявшиеся бросить открытый вызов режиму.

В целом, однако, партия оставалась послушным орудием Сталина. И лишь на отдельных ее этажах время от времени вспыхивали конфликты между грубыми, расчетливыми сталинистами-исполнителями и сторонниками более умеренной политики.

Один из таких конфликтов разразился осенью 1930 года в среде высших партийных руководителей Сибири. В центре стычки оказалась фигура главного сталинского наместника, Роберта Эйхе, против которого одновременно выступила половина членов бюро крайкома партии во главе с председателем Сибирского исполнительного комитета И.Е. Клименко и вторым секретарем крайкома В.Н. Кузнецовым. В числе противников Эйхе оказались также два руководителя отделов крайкома, В.Ю. Егер и Н.П. Крылов, председатель краевой контрольной комиссии Ф.Ф. Ляксуткин, зам. председателя крайисполкома Н.С. Базовский, лидер профсоюзов Сибири Г.В. Баранкин и руководитель угольной промышленности края Я.К. Абрамов.

По условиям времени интрига такого масштаба уже не могла протекать открыто, посредством дискуссий или голосований, поэтому выступление группы приобрело характер заговора. Заговорщики принадлежали к числу тех коммунистов, которых возмущали «крайности» в политике, проводимой Сталиным, но не сама политика. Олицетворением этих «крайностей» в Сибири как раз и был Эйхе.

Основная подготовка к выступлению происходила в июле, после возвращения сибирской делегации с XVI партсъезда.

Воспользовавшись моментом, когда Эйхе выехал в отпуск за пределы Новосибирска, его оппоненты составили коллективное письмо-обращение в ЦК, в котором попросили заменить первого секретаря крайкома. В своем узком кругу участники группы выражали недовольство тем, что Эйхе слишком услужлив перед Кремлем, что он «позволяет грабить Сибирь» и «не дает отпора ЦК»27.

Однако изложить это напрямую в письме к Сталину они, как правоверные большевики, не осмелились. Все их претензии и требование убрать Эйхе из Сибири свелись к критике его личных качеств. Письмо ставило Эйхе в упрек неумение сплотить партактив, злоупотребление административными мерами, а также стремление брать на себя функции советского аппарата. Заключительным мотивом письма звучало обвинение в том, что Эйхе имеет очень низкий уровень политического образования.

Но даже в такой форме планы противников Эйхе не могли понравиться Сталину. Когда письмо заговорщиков было доставлено в Политбюро, Сталин решил не разменивать своего преданного исполнителя, а примерно наказать тех, кто пытается нападать на кадры генсека.

20 августа 1930 года ЦК ВКП(б) издал постановление «О беспринципной групповщине в Сибирской парторганизации»28. Все обвинения против Эйхе в нем признавались «насквозь фальшивыми», участникам группы объявлялся выговор, а наиболее активные из них лишались своих постов.

Таким образом, в «деле о заговоре» была поставлена точка. Эйхе еще прочнее закрепил свои позиции. Его окружение сменилось едва ли не полностью. Освободившиеся кресла в руководстве Сибирью теперь занимали выдвиженцы из нижних эшелонов, покладистые и послушные: Л.А. Папардэ, И.Г. Зайцев, И.И. Ляшенко, М.В. Зайцев и некоторые другие. На пост председателя крайисполкома Сталин прислал Ф.П. Грядинского — бывшего питерского рабочего, который до тех пор являлся председателем исполкома Центрально-Черноземной области и заместителем наркома торговли.

В последующей политике террора новые кадры станут играть самую активную роль. Когда эта роль будет сыграна до конца, они вместе с тысячами других таких же верных служак станут ненужными. Сталин избавится от них столь же решительно, как избавлялся от действительных своих врагов.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 — весна 1931 г. Сб. док-тов. Новосибирск. 1992. С. 85.
2 ГАНО, ф. 5, оп. 2, д. 33, л. 7.
3 Спецпереселенцы... С. 63.
4 ПАНО, ф. 2, оп. 1, д. 3468, л. 46.
5 ПАОО, ф. 6, оп. 1, д. 222, л. 90.
6 ПАНО, ф. 3, оп. 3, д. 109, л. 27-28.
7 ГАНО, ф. 47, оп. 5, д. 114, л. 91.
8 ПАНО, ф. 2, оп. 2, д. 366, л. 385.
9 ГАРФ, ф. 9414, оп. 1, д. 1944, л. 19.
10 ПАНО, ф. 18, оп. 1, д. 1480, л.
11 ГАРФ, ф. 9414, оп. 1, д. 1944, л. 22.
12 Архив ФСБ по Новосибирской области.
13 ПАНО, ф. 2, оп. 2, д. 378, л. 218.
14 Спецпереселенцы... С. 35-39.
15 ПАНО, ф. 18, оп. 1, д. 813, л. 555.
16 ПАНО, ф. 3, оп. 3, д. 57, л. 81-82.
17 ПАНО, ф. 2, оп. 2, д. 458, л. 28.
18 ГАРФ, ф. 9414, оп. 1, д. 1943, л. 13, 34, 99, 101.
19 ПАНО, ф. 2, оп. 1, д. 4117, л. 193. Гущин Н.Я. Сибирская деревня на пути к социализму. Новосибирск. 1973. С. 291.
20 ПАНО, ф. 3, оп. 3, д. 109, л. 9.
21 ПАНО, ф. 2, оп. 2, д. 467, л. 317; См. также: Спецпереселенцы... С. 59-60.
22 ГАНО, ф. 47, оп. 5, д. 104, л. 165.
23 ПАНО, ф. 2, оп. 2, д. 458, л.
24 Гущин Н.Я. Сибирская деревня... С. 299.
25 ПАНО, ф. 2, оп. 2, д. 474, л. 3.
26 ГАНО, ф. 47, оп. 5, д. 97, л. 199.
27 ПАНО, ф. 3. оп. 3, д. 4, л. 33. См. подробнее: Папков С.А. Заговор против Эйхе// Возвращение памяти. Новосибирск. 1991.
28 Правда. 1930 г. 22 августа.


На главную страницу Оглавление Назад Вперед